Джеймс Форрестол до войны успешно занимался бизнесом, у него сохранились интересы в сфере добычи ближневосточной нефти, поэтому он стал яростным сторонником тесного сотрудничества с арабами. Появление еврейского государства его совершенно не устраивало. Форрестол доказывал: никак нельзя ссориться с нефтедобывающими странами, поскольку без них Америка существовать не может. А без еврейского государства американцы уж как-нибудь обойдутся…
Президент Трумэн не сразу заметил, что его министр обороны постепенно утрачивает контакт с реальностью.
– Вы просто не понимаете, что сорок миллионов арабов, – убеждал Форрестол своих собеседников, – столкнут четыреста тысяч евреев в море. И все. Лучше подумайте о нефти – мы должны быть на стороне нефти.
Гарри Трумэн решил избавиться от надоевшего министра. Вручил ему медаль и поблагодарил за службу. Форрестол рассказывал, что из Министерства обороны его выжили сионисты. Изумленный Трумэн попросил выяснить, что с ним происходит. Президенту доложили, что Форрестол страдает психическим расстройством.
Уже бывший министр жаловался, что коммунисты, евреи и люди из Белого дома объединились и совместными силами избавились от него. Друзья заказали самолет и отправили Форрестола во Флориду, надеясь, что мягкий климат благоприятно подействует на него. Но улучшения не произошло.
Прогуливаясь по берегу, он озабоченно говорил приятелям, указывая на зонтики, под которыми отдыхающие укрывались от солнца:
– Это подслушивающие устройства. Они знают все, что мы говорим.
Стало очевидно, что он тяжело болен. Его поместили в военно-морской госпиталь в Бетесде, где лечат высокопоставленных чиновников. Он кричал, что его преследуют евреи и коммунисты. Его по недосмотру оставили одного, и он выпрыгнул с шестнадцатого этажа. Андрей Андреевич Громыко очень удивился тому, что произошло с бывшим министром.
На сессии Генеральной Ассамблеи ООН Громыко произнес ставшую знаменитой речь в защиту права евреев на свое государство, куда более сильную и аргументированную, чем прежняя. В основном речь была написана в Москве, Громыко добавил в нее новые краски.
