— Не могу сказать, чтобы не ждал от тебя такой вот пакости, — буркнул воевода, но чудь в покое оставил.
Белоглазый сдержал слово свое, навел людей Драгомира на жилы со златом. Благо рядом они были. Не зря дивьи ночью огрызались. Прямо под ногами лежали каменья, да жилы с рудой порочного желтого металла. Едва рудокопы начали вгрызаться в камень, явились первые находки. Драгомир был очень доволен. Он суетился вокруг ям, едва сам не лез рыть прямо руками.
— А камения? Камения тута тоже имеются? — испрашивал он у чуди, едва не подпрыгивая.
— Есть, воевода, все есть.
— Ну, так показывай! Где копать? Какие камни?
Чудь поднял глаза на Драгомира, в который раз видя нового человека. Грудь воеводы вздымалась от тяжелого дыхания, то рука, то нога нервозно подрагивали. Очи его горели истеричным пламенем опьяненного одурманенного златом несчастного.
«Никогда он меня не отпустит, — заключил Чудь, глядя в те глаза. — И никогда ему не будет достаточно».
— Вы хотите камения? — спросил белоглазый, опускаясь на колени. — Извольте. Берите. Собирайте.
Чудь припал ладонями к земле, низко наклонился, коснулся губами. В тишине, опустившейся на головы ожидавших чуда ратников и рудокопов, скрипнули недра, затряслась под ногами каменная порода. Люди перепуганные, казалось, в миг забыли про камни. Да куда там? Никогда они о них не забудут. И тогда стали самоцветы появляться. То малахит из ниоткуда на траве покажется, то рубин, то топаз. То мелкий, то размером с земляничную ягоду! Ох и что тут началось!
Ратники ползали на брюхе, шаря перед собой руками, окончательно потеряв остатки разума. Воевода не лучше прочих, скакал аки козел, успевая покрикивать на обезумевших воинов. А камни все появлялись и появлялись. Не было числа сверкающим ослепляющим разум камням. И хоть хватило бы тех сокровищ на каждого, ратники начали меж собой драться. Чудь даже не успел понять, кто первым выхватил меч. Чарующую тишину лесной чащи наполнил лязг металла в руках чудовищ, убивавших друг друга за мертвый камень и металл. Он ничего более не сказал и не сделал, развернулся и ушел, даже не скрываясь. Потому как знал белоглазый, некому теперь его охранять, да стращать. Не до него им сейчас.
Когда к власти у хазар приходит новый каган, ему предстоит пройти непростое испытание. На шею предполагаемого правителя накидывают петлю и душат. Шелковую веревку, крепкую настолько, что, как не тяни не порвешь, затягивают, пока будущий каган не начинает задыхаться. Тогда у него спрашивают: «Сколько править будешь?». Он судорожно выплевывает число, которое и становится сроком его правления. Верили степные воины, в возможность предвидения судьбы в крепких объятиях смерти.
Люта чувствовала себя точно так же, будто бы на ее шее затянули шелковую верёвку и тянут покуда сил хватит. А она лихорадочно скребет по шее, оставляя длинные, алые царапины на белоснежной коже и скулит, скулит от боли в легких. Не вдохнуть не выдохнуть, не закричать, не воззвать к божьей милости. Отвернулся Ярило, уснул Велес, нет поблизости Сварога и Перун решил отвлечься от истины. Кого о помощи просить? Кому жаловаться на судьбу бестолковую?
Покрыли голову девицы платком шелковым, нарядили в платье новое, показали жестами, чтобы сидела да не дергалась, ждала суженного. Не Милослава… Станет отныне она женою Изу-бея, наместника хазарского. Да не первой, а второй. Главную жену она видела мельком, но и того хватило. Злые раскосые глаза прожигали в ней дыру. Еще бы мгновение и пальцы первой жены, которые нервно подрагивали при виде Люты, сомкнулись бы на хрупкой шее новой забавы наместника. А возразить она не могла, у хазар право было до десяти жен иметь, что тут скажешь, даже, когда хочешь быть единственной.
Первая слезинка скатилась по щеке и растворилась в ткани свадебного платья, для нее все одно что погребального. Маленькие кулачки скомкали платок, словно разорвать его в клочья хотят, а силенок маловато. Нет сил у нее ни как у парней дюжих, что по осени бревна рубят, что колдовских, как у нечисти лесной. Дал бы ей кто крупиночку, ужо она бы развернулась! Наместника этого так заколдовала бы, ухх!
Что именно ухх, Люта не знала, колдовство казалось ей чем-то страшным, не сбыточным и бесконечно далеким. Кормилица, когда девушка маленькая была, каждую ночь страшные сказки ей рассказывала. И про русалок — девиц с зубами острыми, да хвостами скользкими, а на руках не ногти, а когти, и про банников, что людей до смерти исхлестать могут чуть что не по ним. Сказок этих у бабки видимо не видимо было, одна страшнее другой. Да только ни русалок, ни леших, ни банников Люта так и не увидела, и в сказки верить перестала.
Тихая служанка проскользнула в шатер к невесте и шурша подолом подошла к девушке.
— Дар невесте от первой жены, луноликой Хатум.
