— Ты бы рот свой прикрыл, да людей мне не баламутил, — рыкнул на него Драгомир, подскакивая и хватая за шею. — Что ты за чудовище проклятое? Испрашиваешь его — молчит, просишь замолчать — какую-то чепуху болтает!
Чудь смерил воеводу взглядом и отвернулся. Он замер, не говоря больше и словечка. То ли обиделся, то ли, решив, что уловка не удалась, успокоился. Дружинники расходились по постам, те, что остались в лагере готовились ко сну, жуя солонину, которую запивали квасом. Совсем молодой светловолосый кудрявый парнишка хотел было отнести немного пожевать белоглазому, но воевода только шикнул на него, добавив:
— Он уже поел сегодня.
С приходом ночи лес наполнился новыми звуками. Где-то вдалеке кряхтела выпь. Ее хриплый булькающий голосок, слышался совсем иначе, когда вокруг непроглядная мгла. Света от костров недоставало, да и то дело, разве ж это свет? Отойди три шага, руки вытянутой не увидишь. Следом за выпью принялась голосить кукушка. Чудь заметил, как несколько человек переглянулись.
«Боятся, — подумал белоглазый, следя за ратниками. — Думают, безобидная птица им грядущее предскажет. Не того вы боитесь, неразумные».
Поднялся ветер. Зашумели ветки, да так, что скрадывали все прочие звуки. Языки пламени костров то и дело вспыхивали, ярче освещая окрестности. Полетели искры, увлекаемые порывами ветра. Дурной знак. Чего доброго, лесной пожар учинится. Никому такого не надобно.
А завывало все громче, словно и не ветер это вовсе, а сама ярость лесная. Чудь сидел неподвижно, опустив ладони на дерн. Его зрачки то сужались, то расширялись. Ноздри подергивались. А ну как чуял кого-то. Молчал белоглазый, да и кому тут можно было что сказать. Очередным порывом ветра дрожащее пламя костра раздуло пуще прежнего, да так, что вся округа просияла. Тут и заорали ратники, закричали натужно, подхватывая оружие, да сбрую боевую вздевая. Воевода вскочил, с холодным шелестом извлекая меч из ножен и как завопит:
— Чудь, ты опять баловать удумал?
Белоглазый даже ухом не повел, так и сидел, глядя Драгомиру за спину. Тот обернулся, да как подпрыгнет, бранясь на чем свет. И хоть увиденное застало его врасплох, воевода не зазря свою похлебку жевал, да под старостой не один год хаживал. Поднял он свой люд, плечом к плечу поставив. Сказать по правде, все заняло считанные мгновения, но до чего ж это было страшно. На дрожащий свет костров повылазили такие уродища да твари, что хоть глаза себе повыкалывай, лишь бы не видывать погани этой. По одной руке, по одной ноге, да по одному глазу было у существ, что на воинство Драгомира вышли. Чтобы перемещаться, непонятные твари раскорячивались, складываясь напополам и шагали, опираясь то рукой, то ногой. И уж как проворно то у них получалось. Глухо рыча, подчавкивая слюнявыми ртами, рванули они в атаку. Ветер взвыл истошно и протяжно, в раз разметав кострища. На стоянку людей опустилась тьма-тьмущая, только одинокие разбросанные угольки в черноте мерцали.
Отовсюду слышались крики и ругань. Кто-то истошно визжал и в крике этом слышалась боль истовая. Рвали воинов дивьи люди. Ох и рвали, метавшихся аки котята слепые, ратников Драгомировых. Верный путь избрал воевода, и правда каменья несметные лежали в этих землях. Да вот беда, нашелся у сокровища того уже хозяин. Дивьи люди очень редко встречались. Поговаривали, что они не способны сами по себе плодиться. Стало быть эти пропащие друг друга по ночам и ковали. В недрах земной тверди, оскорбляя землюшку-мать, строили дивьи свои печи и ковали. И уж такое эти заблудшие ковали, что порой и в страшном сне не каждому приснится. Почуял вкус их смрадного дыма, чудь белоглазый, но кто ж послушает пленника.
А меж тем, шел бой не на жизнь, а насмерть. Оправившись от первого внезапного удара, ратники образовали кольцо, стоящие внутри того кольца, спешно поджигали факелы. Оказавшись на свету дивьи тотчас отступали. В открытом бою мало у них было шансов супротив Драгомировой рати. Еще трижды за ночь приходили дивьи. Но лишь четверых недосчитался на утро воевода.
Когда первые лучи солнца проникли под пышные кроны леса, Драгомир подошел к белоглазому, странно посматривая. У ног чуди, да еще в сторонке рядом, валялись останки странного существа из тех, что ночью бушевали. Да только не разрублено оно было, уродище это, а разорвано аккурат напополам.
— Что же мне, поверить теперь, что за нас ты дрался, а не наслал этих тварей?
— Зачем тогда спрашиваешь? — ответил чудь, поднимая свои холодные проницательные глаза.
Воевода кивнул. Поморщился. Глянул в даль, потом на чудь. В затылке почесал.
— Ладно, — сказал он, словно соглашался с самим собой. — Ты и правда предупреждал. Коли найдешь для нас каменьев, да злата дюже богато, отпущу. Скажу старосте, так мол и так, зарылся в землю, там его и знали.
Чудь никак не отреагировал на снисходительность воеводы. Тот это заметил. Нахмурился.
— Не рад ты, я вижу? — раздраженно спросил Драгомир.
— А чему мне радоваться, воевода? Тому, что ты мою свободу отняв, ее мне же и продаешь за злато да камни?
