— Не нравится она мне, Милослав. Ну не назовут доброго человека Лютой. Знаешь, что про ее мать говорит Белояра? А та врать не станет. Зачем нам в семье такая? На тебя девки заглядываются одна краше другой, а ты замахнулся.
— Люту так матушка перед смертью нарекла, не наговаривай на мою любимую, не тебе с ней жить и детей воспитывать. Она мне милее всех, — сказал как отрезал парень.
Сердце неслось вскачь, ноги за ним не поспевали. Стоило на миг представить, как увидит он милую, обнимет крепко и поцелует в уста сахарные, так голова кругом шла. Куда уж там до недовольства братского.
Добежал он до дома старосты под шутки и смех отца, сунулся было во двор, как остановил его хриплый оклик Брони:
— Стой, Милослав. Опоздал ты.
Парень, все еще улыбаясь и не понимая, что ему говорят, обернулся к кормилице. Старая женщина мяла в руках платок, периодически смахивала с полного лица слезы и тяжело и часто дышала.
— Ты чего говоришь такое, Броня?
— Нет нашей Лютоньки, не уберегли, забрал вымесок хазарский, — Броня громко всхлипнула и грузно опустилась на скамью у забора. Речь звучала сбито и неразборчиво. — Сын кузнеца помер страшно, паразит степной, забрал красавицу нашу в оплату, сказал, еще раз ослушаемся, хуже будет. Была бы здесь Лета, не произошло бы горя. Ужо как я не кланялась у алтаря, а не слышит меня Матушка, не нужна ей старая кровь, молодую подавай, силы я где найду на молодую-то?
Голос няни становился все тише и тише покуда совсем не смолк. Нечего ей было больше сказать Милославу. Что не скажи, а Люту это не вернет.
К парню подошел отец и крепко сжал плечо рукой.
— Идем, сынок, нечего нам здесь делать.
Милослав вспыхнул за миг, как хворост от брошенной искры. Скинул отцовскую руку и ринулся в дом.
— Любомир! Где ты, пес старый?! Как ты мог Люту отдать отродью хазарскому! Мне отдать не захотел, а этому просто так выдал! Я два года порог твой обивал, два года с ума сходил. Где ты, скотина вшивая?! — Парень метался по сеням, колотя кулаками все, что под руку попадется, пинал лавки, ругался страшно и не замечал, как по щекам текут слезы.
— Умолкни! — резкий окрик отца не остановил Милослава, тогда мужчина схватил парня за шиворот и выволок наружу, несколько раз отходив тяжелой рукой по спине и затылку. — Что ты несешь, пустобрех! Как бы Любомир остановил наместника, а? Скажи он ему слово, всю деревню бы уже вырезали да сожгли. Ничего с твоей девкой не случится, глядишь, женой станет хазарской, будет возлежать на подушках, сладости заморские вкушать да тебя вспоминать со смехом, а ты переживешь и будешь молчать! Рот свой откроешь, когда я разрешу, понял?
Милослав проглотил все оскорбления, которые так и вертелись на языке. Он бросил последний взгляд на терем возлюбленной и угрюмо поплелся вслед за отцом. Сердце болело так, что не вздохнуть не выдохнуть, голова гудела от гнева и ненависти к похитителю. Кто бы, что не говорил, а он, Милослав, не будет сидеть и покорно ждать милости хазарского наместника. Кто от счастья своего так легко отказывается, сам никогда счастлив не будет.
В дорогу за несметными богатствами, кои укажет чудь, собирались как на войну. Староста тряхнул мошной, снарядив дружину провизией и припасами. Одних стрел каждому выдали по самые не балуй. Ох и жаден был до наживы староста Белозар. Потирал уже потные ручишки, предвкушая, как озолотится, как справит себе нужник из заморского мрамора, как привезет на потеху басурманских танцующих дев из Царьграда, как построят ему собственную ладью, а то и две. Возглавил поход сам воевода.
— Ты уж давай там, Драгомирчик! С белоокого глаз не спускай. Чуть что не так, сразу в рыло ему, в рыло! Но не зашиби. Он мне живой нужен. А уж я тебе… Ох, Драгомирчик, заживе-е-е-м! — хихикая бормотал староста, стуча ладонью по груди воеводы.
— Не изволь беспокоиться, Белозар, — со значением ответил воевода. — Никуды твой чудь не денется. Что пообещал, все выполнит. Уж я-то с него спрошу, как надо.
Однако вопреки надменному тону, воевода не был так уверен в себе, как хотел, чтобы казалось. То и дело он поглядывал на громадные ручищи белоглазого. Такими хоть подковы гни да колья в земь забивай. Еще беспокоила воеводу сила, что у таких белоглазых по легендам бывает. Придя по утру к клети, он так напрямую и спросил чудь:
— Ты же шаман, я верно разумею?
Чудь по обыкновению не спешил с ответом. Обернувшись на воеводу, он уставился на него так, словно видел впервые.
— Кто таков шаман?
— Это я с тебя испрашиваю! — тотчас завелся Драгомир, не зная, что на такое ответить. — Ты в своем племени шаман? Говори правду! Я слыхал про таких как ты, белоглазых чудищ!
— Твоя правда не такая как моя. Пленять гостя на празднике это и не правда никакая вовсе.
— Вот как с тобой можно по-хорошему, стало быть, а? Я ж тебе по-людски, по-доброму, а ты вона как! — взревел Драгомир, хватаясь за меч.
— Ходящий я. По-вашему — шаман. Хотя это никакой не шаман. Другое. Тебе не понять, — бесстрастно ответил чудь.
— А иди ты в баню, — махнул рукой воевода.
