— В общем, тут какое дело… — начал он, аккуратно подбирая слова. — У тебя жены есть, четыре девы красные, аки солнышка. Так вот я знаю, кто их похитил.
Гату аж пот прошиб.
«Как похитили?».
«Опять?».
«Да что ж за люд-то пошел?! Житья же не дают!».
— Говори быстрее, — рыкнул обычно спокойный Гату. — Что стряслось?
— Они в плену у одной ведьмы. Ее, значится, Лютой ключут, — волколак вздохнул, едва ль не слезу вот-вот пустит. — Я и сам у нее в услужении не по воле доброй. Вот… тебе просила передать.
Белоглазый принял сверток. В нем лежали четыре локона. Поднес он их к губам, запах вдохнул. Признал.
— Что она хочет?
— Чтобы ты сам пришел. Токо с ним очно, стало быть, буду говорить. Так повелела сказать.
Гату призадумался. Долг древлянам он не выплатил. Староста рассчитывал на помощь, да так радовался искренне, когда согласился чудь. Но девы снова в плену, камень этот еще, будь он не ладен. Каждую ночь кошмары насылает, будто уже пробудился окончательно. Белоглазый все гадал, почему на сердце дурно, что его дух тревожит. Вот загадка-то и нашла отгадочку.
— Приведешь к ведьме этой?
— Приведу, — кивнул мужичок. — Токмо путь не близкий, лучше прямо сейчас и отправиться.
— Не могу, — покачал головой Гату. — На меня люди рассчитывают. Нуждаются во мне. Пойду к старосте Тишило. Он хороший человек, будет добр, поймет мою нужду.
На том и порешили. Волколак в селение не пошел, у леса чуди остался дожидаться. Гату шагал, голову повесив.
«Как им сказать? Как забрать надежду, как пламя вспыхнувшую?».
Постучавшись в дверь дома старосты, Гату вошел хмурый, что грозовая туча. Староста по-своему это истолковал.
— Хворь напала, Гатушка?
— Идти мне от вас надо, Тишило… — ответил белоглазый, не привыкший ходить вокруг, да около. — В беду мои жены попали. Вызволять надобно. Не серчай да лихом не поминай, но ухожу я.
— Ну, что ж… — раздосадовано протянул староста. — Надо, так надо. Дай хоть в дорожку тебе чего соберем.
— Не надо. И на том спасибо, что понимаешь меня, да не обижаешься.
— И слышать ничего не хочу, — бросил староста, замахав руками. — Что люди скажут, коли узнают, что от Тишило гость дорогой с пустыми карманами ушел? Посиди, я ща.
Белоглазый покорно присел на лавку, не желая обижать хозяина. Тишило выбежал во двор. Некоторое время его не было, а как воротился, с улицы крикнул:
— Гатушка, выходи, собрали мы тебе добра в дороженьку.
Едва белоглазый показался на пороге, замер, взирая на селян собравшихся. У кого вилы в руках, кто при мече, аль топоре. На крышах лучники сидят, стрелки на тетиву укладывая.
— Уж теперь ты не серчай, Гатушка. Я ж с тобой, как с родным, а ты вона как. Ну, тогда и мы вона как. Не хошь по добру, будем, значится, по принуждению. Доработаешь, сколько было условлено. Потом иди, хоть на все четыре стороны!
Гату ничего не ответил, только подумал.
«Вот же дурень. Всю деревню пригнал. Детьми да бабами ты от меня закрываешься? Думаешь, не стану при них вас крушить да ломать? И правда не стану. Да токмо не удивительно теперь, что вас хазарин так посек. Видимо, было за что».
Белоглазого связали по рукам и ногам, все время держа наготове оружие. Меж тем, плотники работали, как муравьи. Для чудя клетку навесную строили, боясь к ночи не поспеть.
«Какие вы, оказывается, старательные можете быть! Диву даюсь, — думал Гату, с усмешкой поглядывая за их работой. — В деревне забор починить не поспевали, а тут целый дом для меня справили за день».
Дальнейшие дни стали для него сущим рабством. Утром едва живого Чудя выволакивали из клетки, которую на ночь поднимали над землей. Накормив жидкой кашей, разбавленной опилками, его вели на речку, где Гату искал для селян золото. На обед не водили, сами при том меняли караул. А уж сколько людей его охраняло. Нет бы работать такой сворой, эт нет, лучше смотреть, как другие за них работают. К ночи его приводили в деревню, кормили той же утренней холодной кашей и поднимали над землей в клетке.
Когда небосклон заволакивало мраком, Гату по долгу стоял, ухватившись за решетку, и глядел вдаль.
«Где вы, мои милые, любимые? Не обижает ли вас ведьма проклятая? И что ей, заразе лесной, от меня-то надо?».
Иногда Гату слышал, как через деревню крался волколак, что принес послание. По началу белоглазый надеялся, что оборотень сможет его тайком выпустить, да скоро от этой мысли отказался. Мужичок был дюже робок, супротив охраны, которую Тишило приставил к чуди. Всегда кто-то бдел покой пленника, костер рядом с клеткой поддерживая.
Сидя одной лунной ночкой, Гату с удивление заметил дочку старосты, которая кралась через двор. Подойдя к клетке, она переполошила стоящих в карауле мужиков.
— Златка, ты чего тута шаришь?
— Поесть вам принесла молочка с пирожками.
— Ух ты ж, умница какая! Не даром у тебя папка такой счастливый ходит. Дочка у него — речное золото!
— Опустите клетку, я Гату тоже угощу.
— Не положено, Златонька, — возразил ей чернявый охранник. — Это ж чудь. Он земли ежели коснется, нам всем тут несдобровать.
