Они остановились неподалеку от полузаросшего лесного пруда. Лягушки от души надрывались, перекрикивая друг дружку. Словно чувствуя скорое замирание на период зимних холодов, квакушки спешили вдоволь рвать глотку, разгоняя объятия подступающей ночи. Светозар за день изловчился подстрелить рябчика, другого же сбил его верный сокол. Пока Грул и Братислав возились, собирая дрова и разводя костер, он неспешно ощипывал птицу. Вездесущая Беляна вызвалась обработать птицу самостоятельно, но Светозар только качал головой.
— Да я столько раз и глухаря, и рябчика щипала, что и не упомнишь! — не унималась Беляна. — Уже ль не доверяешь?
— Доверяю, — спокойно ответствовал охотник, — да токмо дичь взял я, а значит и готовить, как мне по нраву.
— А разница? — вступилась Латута. — Что так, что эдак, все одно птичка — мясо.
— Хех! Сразу видно селянку, на репе да капусте взращенную! — оскалился Грул. — Мясо мясу рознь. Вот, помню, случай был. Волколаки стаями-то не живут, чай не волки мы. Но порой все же собираемся. Не важно зачем, не про то рассказ. Дык, вот, устроили мы с корешками как-то облаву по новой луне, стало быть…
Поняв, что едва не ляпнул лишнего, волколак тотчас исправился.
— На разбойничков-душегубов, ясное дело. У-у-у, какая там банда была. Все деревни окрест в страхе держала.
— Ну-ну, — хмыкнула Люта, но слушать продолжила.
— Так вот задрали мы, значится, человек восемнадцать. А один там был, не поверите, арапчонок.
— Это хто? — опешила Латута.
— Ну, такой смуглый, как головешка. Говорят, племя ихнее где-то далече за горами обитает. Мне дружочек так и сказывал, арапчонок это, заморское чудо, стало быть.
— Иди ты! — буркнула Латута.
— Да чтоб мне пусто было! Черный как смоль! Так вот подходит ко мне парняга из наших, Градька, и говорит, мол, надо его по-особому сожрать, а то всякое удовольствие пропадет.
— Так, завязывай со своими байками, — хохотнул Светозар. — А то как бы не вышло, что тебя давно вздернуть следует.
— Да там не про то… — попытался оправдаться Грул, но его прервал тихий, но твердый рык Гату.
— Полно, языком чесать. Уже сумерки, проверь что вокруг, нет ли кого поблизости.
— Так сокол же смотрел, — недовольно протянул волколак, вставая.
— Ты еще посмотри, — бесстрастно заметил Гату.
Недовольный тем, что не дали дорассказать историю, Грул обернулся волком и умчался в ночь, только и видели. Снова повисла тишина. Костер мягко потрескивал, освещая лица сидящих подле него. Ох и разношерстная подобралась компания. Между ними не водилось ничего общего. Они даже не были друзьями, как и не знали друг друга, но каждого к пламени этого огня привела судьба. Внезапно сокол всполошился, ероша перья.
— Опасность? — тотчас отреагировала Латута, заранее бледнея.
— Нет, — ответил Светозар, успокаивая своего пернатого товарища. — Летучие мыши на охоту вышли. Вон, глянь порхают. На свет потянулись.
Люта тоже задрала голову, вглядываясь в темную синеву неба. Вскоре она заметила крошечную точку. Та двигалась не как птица, а походя по движению скорее на бабочку.
— А чегой-то они едят? Мошек поди? — спросила Латута, завороженно следя за ночными охотниками.
— Я слыхала, они кровь пьют. Вот так заснешь, не к месту сказано будет, под деревцем. А тебя хвать и высосут! — прошептала Беляна и щипнула Латуту за бок.
— Иди ты, — беззлобно отмахнулась девушка, натужно улыбнувшись, хотя было видно, что ей не по себе.
— Это враки все, — заявил Светозар, насаживая разделанных на куски рябчиков на палочки. — Они питаются жучками, мотыльками, пауками, личинками. У них и зубов-то нет.
— Не всегда, — обронил Гату, следя за языками пламени. — На каждый род бывают исключения.
Белоглазый говорил вполне серьезно. Уютное тепло костра щекотало вытянутые и уставшие за день ноги. В памяти всплыл один эпизод из юности. Можно сказать, из детства. Как же давно это было? Вроде лет тридцать назад, а теперь казалось, что все триста.
«Сколько ж воды утекло с тех лет… — подумал Гату, рассеянно подкидывая веточки в огонь. — Сколько шагов отмеряно».
По меркам людей Гату тогда был молодец в самом рассвете сил, а у его народа это еще зналось за младенчество. Непоседлив был тогда белоглазый, до познания мира охоч, да жаден. У чуди не принято ограничивать детей. Они росли в стае, но и сами по себе, одновременно. Ходили под землю и лес, в горы, да на болота. Гату родился с белыми очами, чего не случалось многие луны. Не было пределу радости и счастью племени. Ведь вышел на свет он не один. Мать разродилась двойней. Гату и Кано. Едва успев подрасти, мальчики принялись исследовать земли, что лежали вокруг. Когда непоседливые будущие шаманы заглянули под каждый камешек, да в каждое дупло, их взор устремился дальше. Они рвались навстречу таинственному миру, полному чудес и новых открытий.
Как-то раз братьям довелось набрести на разоренную деревеньку, стоящую в предгорьях. Едва юноши вошли в селение, навстречу вышел старец. Годы согнули его спину, выбелили усы и бороду, а глаза лишили ясности. Но как бы не был стар, тот несчастный, он сразу понял, кто перед ним стоит.
