Джулия выходит из больницы и сворачивает в боковую улочку, оттуда в переулок, идет мимо многоквартирного дома, наконец мы вновь выбираемся на солнце на Минерал-Спринг-авеню в Северном Провиденсе. Я радуюсь, что в моей руке зажат поводок, на котором — псина с большим количеством зубов.
— Чанс сказал, что они больше ничего не могут сделать для Кейт, — говорит Джулия.
— Ты имеешь в виду, помимо трансплантации почки.
— Нет. В это невозможно поверить. — Она останавливается прямо передо мной. — Доктор Чанс думает, что у Кейт не хватит сил.
— А Сара Фицджеральд настаивает, — произношу я.
— Подумай хорошенько, Кэмпбелл, и ты не станешь упрекать ее в отсутствии логики. Если без трансплантации Кейт умрет, то почему не использовать последний шанс?
Мы аккуратно обходим бездомного, собравшего коллекцию бутылок.
— Потому что трансплантация предполагает, что другой ее дочери придется пройти сложную хирургическую операцию, — замечаю я. — А подвергать Анну рискованной процедуре, для нее вовсе не обязательной, — это выглядит немного бесцеремонным.
Вдруг Джулия замирает на месте перед небольшим домиком с написанной от руки вывеской: «Луиджи Равиоли». Это одно из тех местечек, где не включают освещение, чтобы посетители не заметили снующих по углам крыс.
— Тут нет поблизости «Старбакса»? — спрашиваю я, и в этот момент, едва не сбивая Джулию с ног, дверь открывает огромный лысый мужик в белом фартуке.
— Изабель! — восклицает он и целует ее в обе щеки.
— Нет, дядя Луиджи, это Джулия.
— Джулия? — Он хмуро отстраняется. — Ты уверена? Подстригла бы волосы, что ли, дала бы нам передышку.
— Ты и раньше проходился по поводу моих волос, когда они были короткими.
— Мы проходились по поводу твоих волос, потому что они были розовыми. — Он глядит на меня. — Есть хотите?
— Мы рассчитывали на кофе и тихий столик.
— Тихий столик? — ухмыляется он.
— Не в том смысле тихий, — вздыхает Джулия.
— Ладно-ладно. Все это большой секрет. Входите, я дам вам комнату в задней части дома. — Он косится на Джаджа. — Собака останется здесь.
— Собака войдет, — отвечаю я.
— Не в мой ресторан, — упирается Луиджи.
— Это пес-поводырь, он не может остаться снаружи.
Луиджи наклоняется ко мне, вглядывается в мое лицо:
— Вы слепой?
— Цветов не различаю, — говорю я. — Пес сообщает мне, когда меняются сигналы светофора.
У дяди Джулии опускаются уголки рта.
— Нынче все такие умные, — говорит он и ведет нас в дом.
— Я понимаю, что было бы правильным для Анны, — говорит Джулия, — но не уверена, достаточна ли она зрелая, чтобы самостоятельно принимать решения.
Я беру очередной кусок с тарелки с закусками и отправляю его в рот.
— Если ты считаешь, что она подала ходатайство обоснованно, тогда в чем противоречие?
— В психическом состоянии, — сухо произносит Джулия. — Тебе пояснить, что это значит?
— Знаешь, невежливо за обедом выпускать когти.
— Сейчас всякий раз, сталкиваясь с матерью, Анна отступается. Как только что-то случается с Кейт, она делает шаг назад. Несмотря на свои представления о том, на что она способна, девочка раньше никогда не принимала решений такой важности, учитывая, какие последствия это повлечет за собой для ее сестры.
— А если я скажу тебе, что к началу слушаний она будет в состоянии принять это решение?
Джулия поднимает взгляд:
— Почему ты так в этом уверен?
— Я всегда уверен в себе.
Она берет оливку со стоящего между нами подноса и тихо произносит:
— Да, я не забыла.
