— Воспоминаний, которые сбежали через окно, — ответила я, и мне показалось, что именно в этот конкретный момент заканчивается мое короткое и насыщенное прошлое с ангелом и начинается длинное и пресное настоящее без него. Пустота грызла меня изнутри, но в то же время, если быть честной, на самом деле я испытывала тайное облегчение, и мозги у меня сразу немного прочистились.
Я на ощупь добралась до ящика с тетрадями, полная решимости присвоить их, забрать с собой, потому что они принадлежали мне, они были написаны для меня, несли память о моей любви. Я буду хранить их у себя дома до тех пор, пока не смогу опубликовать, я буду читать их каждую ночь, чтобы понять значение каждого слова, сказанного и несказанного.
Мои руки легли на замок — он был открыт. Я подняла крышку и стала шарить внутри, ощупывая черное пространство, но ничего не нашла. Пядь за пядью пальцы проходили сквозь пустоту, каждый нерв был напряжен, уже потеряв надежду прикоснуться к бумаге. Ничего. Чтобы окончательно убедиться, я проделала все еще раз с точно таким же результатом — ничего.
В отчаянии я села на крышку, пытаясь осознать случившееся: записи украли и в этот самый момент неподалеку отсюда падре Бенито, наверное, сжигает на костре пятьдесят три тетради, а может, усатый полицейский, составив протокол, отправляет их в участок, расценив как подрывной материал. Так что я предалась самобичеванию, ухватившись за свое чувство вины, словно за плеть-семихвостку. Почему я не увезла их раньше? Только мне, мне одной повезло натолкнуться на подобное сокровище, и я не позаботилась о нем, пренебрегла им, будто мне дано находить такие чудеса на каждом углу.
Итак, тетрадей больше нет, словно они были выдумкой и никогда не существовали. Как не существовало ни жителей квартала, ни ангела, ни Орландо, ни совета. Персонажи и события последней недели моей жизни исчезли, как рассыпается чудесная картинка, на краткий миг сложившаяся в калейдоскопе, как невольно стирается текст из памяти компьютера, если нажать не на ту клавишу.
Мы вернулись в джип Гарри, но казалось, кто-то побывал, какой-то сумасшедший дворник, сметающий все на своем пути. Марухиты де Пелаэс в машине не было. Может, она испугалась? Может, убежала домой, чтобы покормить животных? Может, ее увезла полиция?
Сначала мы робко звали ее, и крики наши неслись вверх по улице и возвращались, преследуемые собственным эхом, мы вновь звали ее жалкими голосами. Но никто нам так и не ответил. Мы хотели спросить о ней у сеньоры в шали, но та не отворила нам дверь. Так, видно, было суждено: в тот день Галилея отказалась открыться мне.
Придя в «Звезду», я уже мало на что надеялась, точно зная, что вирус распространился повсюду. И не ошиблась. Я нашла лавку запертой на замок. Из-за того, что окна ее были наглухо закрыты ставнями, она изменилась до неузнаваемости, словно потеряла свое лицо. Я стала толкать дверь, хотя знала, что ответа не получу.
Возвратившись в машину, я заметила на полу что-то синее и наклонилась, чтобы поднять то, что там лежало. Это был бархатный плащ, только он и пожелал остаться, стать исключением, подтверждающим общее правило моего миража.
Я пошла по улице, держа плащ в руке. Начал накрапывать дождь. И я обрадовалась спасительным каплям, падавшим на раскаленные угли моей тоски. Что приходит с водой, с водой и уходит, сказала я себе, и пустой отзвук пословицы вдруг дал мне объяснение.
Внизу за моей спиной расстилался город, с такого расстояния казавшийся онемевшим и умиротворенным, а передо мной поднимался непроницаемый, окутанный клочьями тумана склон, который, возможно, прятал и охранял моего ангела, его людей и его историю, которая за эту бесконечную неделю стала и моей тоже.
Мокрый ветер, прилетевший от эвкалиптов, принес мне блаженное ощущение покоя и прошептал на ухо краткое послание:
Я поняла и приняла. Важно не быть с ним рядом, а дать ему свободу, чтобы он спасся, чтобы выжил. Чтобы смог выполнить ту миссию, ради которой явился, какой бы она ни была и какой бы непостижимой ни казалась мне. Я знала, что сегодня — день прощания, но не чувствовала боли.
Беги, возлюбленный мой! Я хотела прокричать эти слова, последние из Песни Песней, которые не слышала с тех пор, как мой дедушка-бельгиец читал мне Писание, и которые теперь возвращались в память.
Голос Офелии помог мне очнуться.
— Надо что-то делать, — сказала она, произнеся фразу, которую чаще всего говорят в этой стране, когда несчастье случилось и делать уже нечего.
— Например?
— Не знаю, что-нибудь. Я говорю о сеньоре Аре и ее сыновьях, которые наверняка попали в непростое положение, но это касается и тебя тоже, ведь я вижу, что тебе плохо.
— Со мной все нормально. Для меня эта история завершилась. И с ними тоже, они сами знают, как защитить себя.
— Тогда поедем отсюда, пока не промокли до нитки, да и комендантский час скоро начинается.
— Да, поехали.
