Но ни одну неделю бытия нельзя отменить указом или стереть из жизни, как текст из памяти компьютера. А уж менее всего эту — святую и наполненную грезами, которая закончилась в ночь на понедельник, но так сильно отразилась на остатке моих дней. Тут уж ничего не поделаешь: нельзя сделать ни шагу, не оставив следа.
И в тот понедельник, оставляя следы во мне и в других, мой ангел покинул свой родной квартал Галилею, для того чтобы пройти пешком через земли, простирающиеся между высокогорьем Крус-Верде, где хозяйничали герильерос, и спокойным и теплым Ла-Уньоном, воспламеняя и увлекая за собой толпы, для того чтобы окончательно исчезнуть на пересечении Рио-Бланко и Рио-Негро. Это был потрясающий финал. По свидетельствам одних — а таких нашлось очень много, — он погиб жестокой смертью от рук военных или тех, кто с военными сотрудничал, а по свидетельству других — таких оказалось еще больше, — он в буквальном смысле вознесся на небо.
Теперь, когда все, что связано с ним, разложено по полочкам и получило свои названия, эти шесть месяцев — потому что ровно столько длились его скитания — названы эпохой публичной жизни. Это время было самым славным в истории моего ангела, и оно совпало с самым трудным периодом моей беременности.
Но для того чтобы двигаться в хронологическом порядке, я должна вернуться к началу конца, механизм которого был запущен в Галилее той ночью, когда комендантский час заморозил ее улицы, хотя остальной город как ни в чем не бывало жил в вялом ритме выходного дня.
Я оставила свою подругу Офелию у ее дома и возвращалась к себе в тот час, когда в семьях пьют кофе с молоком и дремлют перед телевизором. Светофоры седьмого шоссе добросовестно чередовали зеленый, желтый и красный, несмотря на то что редкие автомобили игнорировали любой цвет, когда вдруг на уровне Пятьдесят девятой улицы меня посетило озарение, внезапное и ужасное, выдернув из сентиментальных грез, которые убаюкивали меня. Хоть мне и было удобно думать, что некоторое время назад под начинавшимся дождем я приняла хладнокровное решение забыть о своей любви, это не было правдой. Самая что ни на есть настоящая правда разворачивала ситуацию на сто восемьдесят градусов, потому что это он оставил меня — гораздо раньше, чем я его. Ведь на самом деле ангелом никто не манипулировал — ни я, ни Крусифиха, ни парни из С.Ф.А., никто. Он не принадлежал никому из нас, даже Аре, и не мы были ему нужны, а мы, каждый по-своему, цеплялись за него. Это было больно сознавать, но вряд ли стоило обманывать себя: его судьба никогда не находилась в моих руках, ни раньше, ни позже. Только он сам знал свои пути на этой земле, и я не служила тут конечной целью, моя воля мало что значила.
Я сделала еще шаг: я вдруг усомнилась в том, что раньше принимала как само собой разумеющееся, что в какой-то момент он любил меня или ощущал некое чувство привязанности ко мне, и даже в том, что он осознавал факт моего существования, или в том, что в мимолетности его памяти задержалось воспоминание обо мне.
Иначе говоря, я вдруг взглянула на события под иным углом зрения, и это мгновенно перевело меня из отступников в покинутые, из палачей — в жертвы, вот тогда-то из глубины моей души вырвалось, отдавшись эхом, едкое и жестокое чувство отчаяния.
Я начала терзаться, думая о том, как мне вернуть его, как не дать ему скрыться, хотя еще совсем недавно первая с облегчением приняла тот факт, что все исчезнет, как по мановению волшебной палочки. Но все было не так, все никогда не идет как надо.
А потому я утверждаю, что вне зависимости от того, нравится нам это или нет, в жизни правит закон причин и следствий. Несколькими минутами позже, добравшись до дома, я обнаружила там славного Орландо — он сидел перед дверью, нахохлившись, с сонными от долгого ожидания глазами. А вместе с ним вернулись на свое место все выпавшие звенья истории моей любви, и реальность мгновенно возобновила свое, прерванное на некоторое время, течение.
Оказывается, ближе к полудню донья Ара послала Орландо, чтобы он был со мной, пока ей и ангелу придется скрываться на горе, и он ждал моего приезда, сидя на гранитной ступеньке терпеливо и неподвижно, как столпник, к чему бедняки приучались с детства.
Но оказалось, что Орландо приехал не с пустыми руками, он привез с собой тяжелый мешок, и на первый взгляд мне показалось, что там была его одежда, но на самом деле в нем были тетради его матери. Все пятьдесят три тетради фирмы «Норма» с текстами, надиктованными ангелом, целые и невредимые, спасенные от катастрофы и чудесным образом переданные в мои руки в тот момент, когда я уже считала их утрату безвозвратной.
