В 16 часов – марш–бросок на полевые занятия. Почти всегда марш–бросок был тяжелым испытанием сам по себе. Километр за километром, час за часом мчались они по пересеченной местности, разбрызгивая грязь, проламываясь через густой кустарник, с ходу форсируя ручьи и речушки. Отставших тащили за руки или подталкивали в спину, обессилевших поднимали и несли на руках, используя развернутые на манер гамака ремни амуниции. Слабовольных и хитрых били сержанты, а чаще – сами оставшиеся в строю бойцы, которые всеми силами пытались избежать дополнительной ноши.
Сами занятия были не намного легче. Молодых солдат до седьмого пота гоняли по полосам препятствий, учили приемам маскировки и скрытного передвижения, сериями повторяющихся упражнений вбивали в них навыки ориентирования и выживания на местности.
К 20 часам измочаленные, изгвазданные в грязи новобранцы приползали назад на базу, где сначала ужинали кусками тушеной рыбы, а затем приводили в порядок амуницию и обмундирование.
В 22:00 наступал час личного времени. Разбредаясь по своим каморкам, солдаты наконец-то оставались наедине со своими мыслями. Кто–то писал письма, кто-то надевал рамку голопроектора и погружался в мир виртуальных игр, кто-то находил силы читать, ну а некоторые просто дремали, наслаждаясь минутами блаженного безделья.
В 23:00 – общее построение, проверка снаряжения, вечерняя поверка, и, наконец, долгожданный отбой. Те, кому повезло пройти проверку благополучно, падали на жесткие койки и проваливались в сон. Неудачники же занимались физическими упражнениями, пока не вырубались от усталости или пока сержант не решал, что воспитательный процесс на сегодня закончен.
Ну и вишенкой на торте были ночные проверки боеготовности – суматошные, наполненные суетой и криками, подъемы по тревоге. Так как своего оружия у бойцов еще не было, проверки завершались смотром на плацу, после чего взвод снова падал в койки.
Однажды утром комната Молчуна оказалась пустой. На утреннем построении, его, избитого в кровь, выбросили из джипа комендантского патруля. Как выяснилось, доведенный до отчаянья новобранец попытался выбраться с территории базы, спрятавшись в кузове грузовика снабжения.
И вот теперь он – растерзанный, сломленный, в разорванном на груди комбинезоне, стоял на краю плаца и безучастно смотрел в сторону.
– Командир отделения! – негромко произнес Кнут.
– Сэр!
– Расстреляйте дезертира!
Молчун вздрогнул и недоверчиво уставился на Кнута.
Сержант Мосол выстрелил не целясь. Пуля ударила Молчуна в лоб, затылок разлетелся ошметками плоти. Мертвое тело мешком повалилось на газон.
– Сержант, к вечеру жду от вас рапорт.
– Есть, сэр! – отозвался Мосол, убирая пистолет в кобуру одним ловким движением.
Повинуясь команде, взвод повернулся направо и направился в столовую. Мертвец провожал их взглядом, в котором навсегда застыло удивление.
Глава 13.
Сергей смертельно устал. С каждым новым днем его сознание все сильнее затягивалось мутной пеленой страха, мышцы одеревенели от перегрузок. Временами он уже плохо представлял, что происходит, и действовал, будто автомат, способный реагировать лишь на простейшие команды-раздражители.
Он держался на одном лишь упрямстве, но в редкие минуты просветления, когда перед мысленным взором вставало презрительное лицо Кнута, называвшего его слабаком, Сергей стискивал зубы от злости и повторял про себя только одно: «А вот хрен вам!»
И однажды на занятиях в поле случилось то, что закономерно должно было случиться – он подставился.
Крутясь в воздухе, осколочная граната пролетела положенные тридцать метров, ударилась о бруствер и свалилась в траншею. Взрыва не последовало – Сергей забыл ее активировать.
– Учишься кидаться булыжниками, Заноза? – поинтересовался всевидящий Кнут.
– Никак нет! Виноват, сэр!
– Это уж как водится, виноват. Сержант Лихач, отработайте упражнение всем отделением. Выдайте всем по пять плазменных. Этому – десять. Дистанция двадцать метров.
– Есть, сэр!
Двадцать метров – это значит, броски с открытой местности. Шар перегретой плазмы, если промахнуться мимо траншеи, потеряет поражающие свойства примерно на десяти. Частичное воздействие вторичными поражающими элементами – брызгами расплавленного металла, стекла или камня – сохраняется до пятнадцати. Всего одна ошибка, всего один неудачно отскочивший от бруствера пластиковый цилиндр – и все, заказывайте музыку.
Но Сергей ничего не чувствовал. Как давно он живет, словно безмозглая кукла? Три дня? Быть может, пять? Возможно, сегодня все и закончится.
Наплевать.
Лица солдат, рассовывавших гранаты по подсумкам, застыли, как у покойников.
– Отделение – вперед! – командует Лихач.
Подбежать к рубежу, упасть на колено, достать гранату, потянуть за кольцо, швырнуть гранату в траншею, лечь, закрыть глаза.
Вспышка ослепляет даже сквозь плотно сжатые веки. Волна раскаленного воздуха обжигает кожу. Шрапнель из горячего щебня со звоном отскакивает от шлема, сверху сыплются тлеющие щепки.
– Вперед!
Подбежать к рубежу, упасть на колено. Швырнуть. Упасть лицом в грязь. Вспышка.
– Вперед!
