Я убедился в этом, заметив, с какой молниеносной скоростью он присоединился к ее заявлению, что она остается на земле. А также услышав оглушительный рев карающего меча, который уже, похоже, вызывал всех подряд — судя по отдельным репликам Татьяны и решительности, с которой Марина и опекун моей дочери сбросили телефонные звонки. Вполне можно было допустить, что карающий меч был не в курсе очередного демарша горе-хранителя — артистический талант определенно не входил в скудный список его достоинств, и так долго поддерживать образ разъяренного быка ему явно было не под силу.
— Мой дорогой Макс! — прервал эту какофонию в моем сознании освежающе сдержанный голос Гения. — Я целиком и полностью разделяю Ваше негодование — ситуация действительно требует экстренных мер. Я могу попросить Вас оставить меня с ней наедине? Поверьте мне, я смогу найти подходящие для ее разрешения слова.
У меня не было ни малейшего сомнения в том, что он обратился с этой просьбой не только ко мне, и я счел своим долгом продемонстрировать своим лишившимся самообладания спутникам пример трезвости мышления.
Разумеется, Гений нашел подходящие аргументы — хотя и, допускаю, более решительные — чтобы заставить хранителей последовать за мной на веранду. Вместе с карающим мечом, к сожалению. Неизменная вежливость Гения не позволила ему послать того немного дальше, и он продолжил бесноваться в моем сознании — к счастью, уже совершенно бессвязными и бессмысленными возгласами, которые можно было просто отодвинуть на задний план.
На переднем уже ораторствовал опекун моей дочери — с таким обвиняющим видом, как будто это не он не так давно отказал в какой бы то ни было помощи и юному стоику, и моей дочери, и даже своей собственной. В последующем разговоре этих, с позволения сказать, беззаветных хранителей человеческих душ — включая Марининого — передо мной предстало во всей красе их ханжество и безответственность.
У каждого из них всегда и во всем был виноват кто-то другой. Опекун моей дочери самоустранился из-за неточной передачи ему Мариной информации о заговоре светлых. Хранитель Марины немедленно обвинил его в неверном толковании ее слов. Опекун моей дочери открыто заявил о недоверии хранителю Татьяны — и когда тот предложил прояснить все неточности, он посмел обвинить Гения в полном подчинении всех присутствующих своей власти. Хранитель Марины резонно напомнил ему, что являлся непосредственным свидетелем первичного разговора о заговоре. Я не отказал себе в удовольствии поинтересоваться, как удалось Гению подчинить хранителя Марины, ни разу в жизни с ним не встретившись.
Не найдя, что ответить, они немедленно вспомнили о корпоративном единстве. Хранитель Татьяны довольно точно, в целом, описал цель запланированного переворота на земле — старательно обойдя при этом своим вниманием тот факт, что сама идея переворота родилась в недрах светлоликого большинства, но тщательно подчеркнув, что она нашла живой отклик в нашем течении. Я охотно исправил его досадное упущение, напомнив им всем, что представители нашего течения участвуют в сопротивлении этому плану наравне с ними — включая того, чьему разуму единственному под силу остановить его.
Для них, впрочем, единственным непревзойденным авторитетом оставался карающий меч, к которому хранитель Татьяны и отправил опекуна моей дочери за подтверждением его слов. Я был бы только рад хоть ненадолго избавиться от уже истерически задыхающегося фона в своем сознании, как тут на веранду вышли Гений с Татьяной.
Лишь только увидев их, я сразу понял, что случилось что-то серьезное.
Вне всякого сомнения, Гений нашел нужные слова и для Татьяны — она твердо и без колебаний объявила о своем возвращении. Я отметил про себя, что то ли ей одной понадобилось больше слов, чем хранителям, карающему мечу и мне, вместе взятым, то ли он адресовал свои слова не только ей.
Более того, перед самым возвращением она отвела в сторону опекуна моей дочери и сказала ему нечто такое, от чего он переменился в лице. Было вполне разумно предположить, что это были слова, которые нашлись у Гения и для него — поскольку только с ним из всех имеющих отношение к моей дочери и юному стоику у Гения не было прямой мысленной связи.
Но самая главная перемена ощущалась в самом Гении — он словно кипел неистовым нетерпением и одновременно прилагал поистине титанические усилия, чтобы держать его под контролем. На меня лишь дохнуло этой борьбой, когда я прикоснулся к его руке — и мы немедленно вернулись в офис.
И в общество карающего меча.
Тот при нашем появлении вновь обрел голос — и присущие ему и переходящие все границы приличия выражения. Не стоит удивляться тому, что Гений не счел для себя возможным выслушивать их и немедленно удалился. Оставив меня, по крайней мере, в полном неведении о том, чем все же закончились переговоры и с кем, в конечном счете, они велись.
