Когда Игорь последовал примеру Дарины, я не знаю. Он все также оставался у Татьяниных родителей, мы навещали его по выходным, и мне кажется, что какое-то время он старательно не думал о наблюдателе в моем присутствии — чтобы затем удивить своим достижением. А поскольку все его усилия не давали никаких результатов, то я и по отношению к нему наблюдателя ни о чем не догадывался. Пока Татьянина мать не сообщила нам, что Игорь беседует с каким-то невидимым Букой — очень вредным по сравнению с тем, с которым общается Дарина.
Вы даже представить себе не можете, каким страшным ударом это стало для Татьяны — рухнула ее теория о благотворном воздействии чисто человеческой среды на подавление нежелательных ангельских инстинктов. Похоронив под собой все ее благие намерения, проклюнувшиеся из советов Анабель и заботливо культивируемые впоследствии мной.
Наблюдатель был во всеуслышание объявлен вне закона. Татьянина мать получила четкие инструкции пресекать на корню любые разговоры о «невидимках». Тоша — ультимативное требование запретить Дарине забивать Игорю голову «всякой ерундой». Я — категорический запрет мысленно общаться с Игорем, кроме как для того, чтобы выкорчевывать из его сознания уже укоренившиеся «детские фантазии».
Я даже заикаться не стал о неосуществимости этого плана. Не умея ощущать ангелов, Татьяна просто не понимала, что убедить Игоря в том, что результаты его чувственного восприятия являются ложными, совершенно невозможно. Пришлось стряхнуть пыль со столь непредусмотрительно принятых на себя когда-то расширенных полномочий.
Как ангел-хранитель, я избавил Татьяну от ненужных и бесплодных волнений, присвоив всей информации по выходу из кризиса гриф «Для служебного ангельского пользования». Как старший наставник, я снял с Тошиных плеч тяжкое бремя необходимости объяснять Дарине, почему с Игорем нельзя говорить о том, о чем они говорили по секрету. Как отец ангельского ребенка, я принялся распутывать его сбившиеся в невообразимый комок мысли.
И вспомнил свои давнишние мечты о том, как было бы хорошо, если бы я мог не только свои мысли Татьяне внушать, но и обратную реакцию от нее получать. Со слезами умиления вспомнил. От своей прежней наивности. И со стоической готовностью грудью встретить очередное воплощение идиотских желаний.
Потому что в ответ на каждый мой рассудительный, успокаивающий Игоря посыл я получал такое количество его мысленных вопросов, что удерживался в роли невозмутимого и терпеливого интерпретатора истины лишь благодаря глубокой, всесторонней подготовке и многолетнему опыту пребывания на земле. И полному осознанию того, что меня ждет, если я вслух что-нибудь рявкну, а Татьяна это услышит.
Татьянина мать нам рассказывала, что у Игоря в то время начался период сплошных «Почему?». Ну-ну, думал я, она просто понятия не имеет, на какие вопросы мне приходится отвечать! Почему Буку не видно? Почему у него он не такой, как у Дары? Почему ей можно о нем говорить, а ему нельзя? Почему Татьяна говорит, что Буки нет, когда он есть? Почему одни люди говорят словами, а другие мыслями? Почему я думаю громче, чем Тоша? Почему можно играть с невидимым Кисой, а с невидимым Букой нельзя? Почему Бука все время сердится? Почему на него все сердятся, а Дару любят?
Я отвечал ему, как мог — стараясь и правды по возможности придерживаться, и облечь ее в более-менее знакомые ему рамки. Буки, говорил я, такие же разные, как и люди — бывают веселые, бывают угрюмые. А мысленно разговаривать — это как по телефону: если у кого-то его нет, так с ним можно только лицом к лицу беседовать. А связь тоже бывает разная — вот одного и лучше слышно, чем другого. А когда кому-то звонишь, его ведь тоже не видишь, но знаешь, что он есть. А если он грубить начинает, то ему больше никто и не звонит, словно его и нет. Про него даже вспоминать не стоит — не то, что играть. Вот потому Татьяна и говорит, что его нет, и если при этом и сердится, то только на Буку…
Да. Именно. Я лично, находясь в ясном уме и твердой памяти, объяснял собственному ребенку высокие ангельские материи, пользуясь не просто земными, а техническими аналогиями. Все довольны? И, признаваясь в этом, я даже не краснею, поскольку напросившись на обратную связь, я получил ее в полном объеме — каждый мысленный вопрос Игоря доходил до меня в облаке эмоций. Большей частью там присутствовала обида. И затем опять обида. И еще раз обида. И медленно зреющее ощущение его неправильности. И чтобы развеять эти зловещие облака, мне было глубоко плевать на любые принципы. Даже свои собственные.
