Временами я, правда, не выдерживал гнетущего одиночества подпольщика и конспиратора и пытался поговорить с Татьяной. Объясняя, разумеется, свою тревогу лишь внешними переменами в его поведении — с каждым днем он становился все более сдержанным в словесном выражении мучающих его вопросов. Но, поскольку о «Буке» он перестал говорить, Татьяна уже успокоилась и соорудила себе новую теорию — Игорь проявляет интерес к теневым сторонам нашей жизни исключительно потому, что ему не хватает нормального, естественного круга детского общения. Каковая проблема замечательно решится, когда Игорь с Дариной пойдут в детский сад.
Представив себе их ежедневное общение, в процессе которого Дарина и дальше будет (с моего собственного благословления!) показывать Игорю свои успехи в укрощении своего наблюдателя, я сбегал к зеркалу — чтобы проверить, не распушился ли и я, последовав примеру последнего. Убедившись, что моя внешность продолжает соответствовать образу послушного, незамеченного в грехе мысленного сбора разведданных, единомышленника Татьяны, я вернулся к разговору с ней.
— Слушай, — как можно небрежнее бросил я, — а может, Игорю лучше в другой садик пойти? Ты же сама видишь, что Дарина не очень хорошее влияние на него оказывает.
— И как я это Светке буду объяснять? — удивленно глянула на меня она. — Она нам предлагает внимательный уход за ребенком, а мы ей — спасибо, обойдемся?
— Разумеется, нет! — искренне возмутился я подобной инсинуацией в адрес моего профессионального умения деликатно обходить острые моменты. — Но ты ведь помнишь, что произошло после того, как Игорь с Дариной в прошлый раз пообщался? А в саду они каждый день видеться будут…
— А, ерунда! — рассмеявшись, махнула рукой Татьяна. — Там они среди двух десятков других детей будут. И Игорь наверняка сразу к мальчишкам потянется. Нам еще придется объяснять ему, что свою правоту вовсе не обязательно в стычках отстаивать — вот попомнишь мое слово!
Слово ее мы попомнили оба — не прошло и пары месяцев пребывания Игоря в благотворном детском коллективе. Мало того, что широкий выбор друзей по гендерному признаку ни в коей степени не поколебал его беззаветной преданности Дарине, так в нем еще и проснулась — совершенно некстати — удивительная способность чувствовать ложь. Что, как нетрудно догадаться, обычных человеческих детей тут же настроило против него.
Сразу скажу — то, что тот мальчишка соврал родителям про свои запачканные колготки, меня абсолютно не удивило. Люди всегда врут. По мелочам и по-крупному, женам и начальникам, ради корысти и во спасение. Не говоря уже о вдумчивых беседах с зеркалом. И если объединились они в общество на экономической базе, руководствуясь инстинктом выживания, то ложь стала тем смазочным материалом, который позволяет всем частям этого загадочного человеческого механизма работать плавно, без скрипа и видимых усилий.
Недаром временами, когда на них накатывают сомнения в правильности устройства своего общества, они со злостью называют себя его винтиками. Недаром, говоря о супругах и коллегах, они говорят о том, что те хорошо притерлись друг к другу. Даже те из них, которые искренне гордятся своей прямотой и откровенностью, в жизни не скажут близкому другу, что на нем новый костюм мешком сидит. А уж открыть ему глаза на более серьезную правду и вовсе упаси Боже — не бросится он тут же исправлять положение, он сначала гонца, принесшего дурную весть, повесит.
И, честно говоря, пожив на земле, я не могу сказать, что полностью не согласен с такой практикой. Мне и самому Татьяне врать случалось. Не в серьезных делах, конечно — когда, к примеру, после излечения Игоря она спросила меня, не потому ли наши пришли ему на помощь, что сочли его достойной ее, у меня просто язык не повернулся поддерживать в ней эту весьма далекую от реальности иллюзию. Но умалчивать о тех или иных событиях, их причинах, следствиях или подробностях — бывало. О Марине я вообще не говорю — вряд ли бы мы словами ограничились, если бы всякий раз высказывали откровенно, в лицо все, что друг о друге думаем.
И, разумеется, человеческие дети учатся врать, как только начинают говорить. И они не просто взрослых копируют, как я понял потом, когда начал с ними работать. У них нет других способов с этими взрослыми бороться. Те ведь всегда лучше знают, что детям нужно — не особенно интересуясь их мнением и, поэтому, даже не слыша его. Вот детям только и остается, что увиливать от всего, что им навязывают — наказание если придет, то потом, а пьянящее, пусть и кратковременное ощущение полной власти над своей собственной жизнью стоит любой выволочки. А их родители в отчаянии оглядываются по сторонам — кто научил ребенка так изворачиваться, не моргнув глазом и не краснея? — даже не задумываясь о том, сколько раз они сами, в присутствии того же ребенка, обсуждали точно такие же действия собратьев-взрослых с нескрываемым восхищением в голосе.
