Ангел с черным крылом полностью

– Зовите меня просто Эдвин, – попросил он и стал обучать Уну азам катания на коньках. Он говорил не как врач, читающий лекцию о системе пищеварения или правилах наложения компрессов, а так, словно они были старыми приятелями, – и скоро Уна начала осваиваться на льду.

– А там, откуда вы родом, на коньках не катаются? – спросил он, когда они выбрались в центр пруда. Он держался очень близко, непозволительно близко, если бы они шли по дорожке. Но на льду, видимо, действовали другие правила.

– А почему вы думаете, что я не из города?

– Из этого города? Из Нью-Йорка? Вы совсем не похожи на здешних женщин, ну ни капельки!

– Правда? А что такого особенного в здешних женщинах?

Эдвин призадумался на секунду.

– Они… слишком чопорны. Почти никогда не смеются. И никогда не высказывают собственного мнения.

– А вам не приходило в голову, что это здешние мужчины сделали их такими?

– Уверен, что это так. Мы и сами во многом такие. Рабы этикета.

– А вы уверены, что все женщины Нью-Йорка такие? И прачки, и работницы фабрик, и продавщицы, и швеи?

– Вы говорите о женщинах из рабочего класса? Откуда ж мне знать.

– Я, доктор Вестервельт…

– Эдвин!

– Эдвин, перед вами – типичная представительница рабочего класса. Точнее, я стану ей, когда окончу обучение в этой школе.

– Нет, это совсем другое! Респектабельная профессия для девушек из респектабельных семей. Медицинская сестра совсем другое дело, чем домашняя прислуга или тряпичница.

Уна резко остановилась, воткнув конек в лед.

– Неужели? Разве у нас с ними такие уж разные желания и потребности?

Эдвин на миг отвел глаза, озадаченно склонив голову набок и плотно сжав губы. Он только что упрекал женщин за боязнь высказать собственное мнение, но, похоже, был шокирован, когда одна из них его высказала. Уна стояла перед ним, подбоченясь. Ноги ее все еще дрожали, но уже не так сильно. Она ожидала, что он разразится гневной тирадой о бедных, говоря то, что она уже слышала сотни раз от журналистов, пасторов и членов благотворительных обществ, которые иногда заглядывают в трущобы словно на экскурсию. Скажет, что бедняки строптивые, нечисты на руку, да и вообще грязные людишки.

Но выражение лица Эдвина вдруг сделалось виноватым, как у мальчишки, пойманного за бросанием камешков в проезжающие экипажи или за дерганием сестры за косички.

– Вы абсолютно правы. Я иногда забываюсь и бездумно повторяю то, что говорил еще мой дед.

Он снял котелок и провел рукой по своим рыжевато-каштановым волосам, которые кудрявились, несмотря на помаду. Так ему еще лучше, подумала Уна, слегка расстроившись, когда он снова надел котелок.

– Вон там, в конце того залива, есть орлиное гнездо. Вы такое когда-нибудь видели? Не желаете ли… Хотя я пойму, если вы уже хотите уйти.

Уна оглянулась на далекий берег. Обещание свое она выполнила. Чем дольше она остается здесь, тем выше риск встретить кого-то знакомого. Но на катке рядом с ним так здорово! Она так соскучилась по жизни вне стен больницы – по пощипыванию в носу от холодного свежего зимнего воздуха, по городским звукам и запахам. Да и сам Эдвин не был таким уж несносным. Первый встретившийся ей мужчина, который сам признал, что неправ.

– Думаю, у меня есть еще немного времени. Я с удовольствием посмотрю орлиное гнездо.

Он улыбнулся своей обворожительной улыбкой, обнажив ряд абсолютно белых зубов, и они заскользили в сторону залива. Эдвин держался рядом с Уной, не заставляя ее ни спешить, ни притормаживать.

– Мэн, – произнесла Уна после некоторого молчания.

– Мэн? Вы о чем?

– Штат Мэн. Я родом оттуда. Огаста, штат Мэн.

Эдвин рассмеялся.

– Мэн? И вы никогда не катались там на коньках?

Он стал засыпать ее вопросами о ее жизни. Кем работал отец, есть ли у нее братья или сестры, и почему она решила учиться на сестру милосердия в Бельвью. Уна рассказывала эту придуманную ей версию своей жизни уже в пятый или шестой раз, поэтому получилось довольно складно. После каждого вопроса Эдвина Уна старалась свернуть разговор на какую-нибудь другую тему, однако Эдвин упорно продолжал расспрашивать. Как ей Нью-Йорк? А этот парк? Слышала ли она когда-нибудь о Кони-Айленде[40] и не хочет ли пойти туда с ним весной, когда станет теплее?

– Ох, Эдвин, с вашей манерой расспрашивать вам надо было работать у Пинкертона![41]

– О, обязательно последую вашему совету, если у меня не получится стать врачом!

Уна стала расспрашивать Эдвина о его детстве и с удивлением обнаружила, что с интересом слушает его, а не поглядывает на часы и не косится на катающихся рядом с ними. Его семья живет в Нью-Йорке давно, вот уже несколько поколений. То есть он тех самых голубых кровей, от которых отец Уны бежал, покинув родную Ирландию. Справедливости ради, Эдвин не хвастался своим происхождением и рассказывал о нем неохотно. О том, что пошел учиться на врача, он говорил так, словно это было его обязанностью, а не свободным выбором. И признался, что его дед работал хирургом в Бельвью.

И тут Уну осенило: так вот почему фамилия Вестервельт показалась ей знакомой!

– Так это ваш дед на портрете в фойе больницы?