Среди камней валяются разбитые пивные бутылки. Темные сверкающие завитки стекла. И птичий помет. Уйма птичьего помета. Очертания его кажутся замысловатыми, точно лепнина, и при таком освещении будто покрыты глянцем.
— Я в полном порядке, — говорит, вздрагивая, Изабелла. — Все прекрасно.
Несколько крачек с криком кружат над ними. Интересно, думает Ник, эти птицы наверняка все время были тут, а я, видно, не замечал их.
— Где же ваш коттедж? — спрашивает Изабелла, снова вытягивая свою красивую сильную шею. — Я ничего не могу разглядеть…
Ник указывает. Но ничего не видно: начал подниматься туман.
— Слишком мы уже задержались тут, — слабым голосом произносит Изабелла.
Но Ник вместо ответа смотрит на часы. Подносит их к уху — вроде идут.
— В общем-то нет, — говорит он. — Сейчас всего лишь десять минут четвертого.
— Десять минут четвертого, — медленно повторяет Изабелла. И не ставит точки. Словно хочет еще спросить: а какой сейчас день? Какой месяц?
Ник замечает, что оцарапал лодыжку — идет кровь. Но боли он не чувствует. Застенчиво, смущаясь, он спешит вытереть кровь — срывает пучок травы. Если Изабелла и видит, то ничем этого не показывает. Она стоит на одной ноге, похожая на птицу, обхватив другую рукой, — прелестная деревенская девчонка, волосы упали на глаза, золотая голубка съехала набок. Подошва у Изабеллы грязная-прегрязная.
— Почему птицы такие злые? — спрашивает она.
— Они не причинят нам вреда, — спешит успокоить ее Ник.
— У них что, здесь гнезда? Почему они такие злые?
К скале слетаются все новые птицы, стремительно пикируют откуда-то сверху. Десяток, два десятка. Очень взбудораженные. Очень шумные. Будто никогда раньше не видели людей. Величиной с сокола, они изящно хлопают мускулистыми крыльями, их желтые клювы хищно изогнуты. У них тонкие розоватые ноги и уродливые перепончатые лапы.
— Это всего лишь крачки, — говорит Ник и швыряет камень в самую их гущу. — Они не причинят нам вреда — просто немного всполошились.
Изабелла съеживается от их разгневанных криков. Точно ребенок, зажимает уши.
— Они безобидны, — говорит Ник. — Они всегда так себя ведут, если кто-то появляется на скале.
Он не может вспомнить, так ли это на самом деле.
— Вы в порядке? — спрашивает он Изабеллу.
— Все отлично, — говорит она сдавленным голосом.
Она стоит, по-прежнему съежившись, и быстро моргает, словно прогоняя слезу. И действительно, щеки у нее мокрые… но это дождь… капли дождя. Ник смотрит на небо. Когда же пошел дождь? Он и не заметил. И стало холодно. Температура заметно упала. Ник кричит, чтобы отпугнуть крачек, и снова швыряет в них камнем. Птицы чуть-чуть отлетают и, крякая, повисают в воздухе.
— Да убирайтесь же, дуры набитые, — кричит Ник, — пошли вон, летите к черту отсюда! — Злость, звучащая в его голосе, скрадывает переполняющий его восторг, а ему кажется, что грудь сейчас разорвет от счастья. — Летите к черту отсюда! — кричит Ник, размахивая обеими руками.
Изабелла поворачивается к нему спиной. Пытается нащупать ногой твердую почву и все же боится шагнуть вниз.
— Осторожнее, — раздраженно говорит Ник. — Подождите меня.
— Боюсь, мне отсюда не спуститься, — говорит Изабелла. — Здесь так круто…
— Вовсе не круто, здесь легко лазать, — говорит Ник.
Изабелла смотрит вниз, на океан. По обе стороны тропинки — горы, как на миниатюре, горбатые и островерхие; дождь пулеметными очередями хлещет по пляжу. Океан стал свинцово-серым, и волны накатывают на берег, грязные, устрашающе высокие.
Изабелла, держась за камни, нерешительно делает шаг и чуть не падает.
— Я же сказал — будьте осторожны, ради всего святого! — кричит Ник.
(В конце концов, он же отвечает за нее… за невесту своего ближайшего друга!)
Теперь крачки отстали от них и улетели, а ветер усилился, и скалу Башню наполовину затянуло туманом. Во всех направлениях видимость меньше ста ярдов.
Лицо у Ника горит, несмотря на влажный ветер, и он еле удерживается, чтобы не схватить Изабеллу за плечо и не встряхнуть как следует. Идиотка, дуреха, полезла вниз без его помощи… она же может покалечиться, может погибнуть…
— А, чтоб вас, давайте сюда руку, — говорит Ник. — И какого черта вы так вырядились… слишком вы легко одеты: это вам не Вашингтон, это Мэн… пошли же.
— Извините, — бормочет Изабелла. — Почему вы так рассердились?
Когда они, давным-давно, отправлялись в свою приятную прогулку, было лето, а сейчас уже не лето: в воздухе чувствуется дыхание осени, даже зимы, а ветер — злой и сильный.
Дождь шквалом — словно из ведра — обрушивается на них, хлеща с яростью чуть ли не урагана.
— О Господи! — вырывается у Ника.
Длинные мокрые волосы лезут Изабелле в глаза. Ник стоит рядом с ней, чтобы она не упала. Оба тяжело дышат, оба промокли насквозь, однако и скала, и пляж, и исхлестанный штормом океан вдруг кажутся им почему-то красивыми.
— Что ж, — говорит Изабелла, справившись с дыханием, — похоже, я совершила свою первую ошибку.
