Гул голосов. Нестройный, но миролюбивый. Мистер Мартене, миссис Мартене, еще какие-то люди, с которыми его познакомили, но чьих имен он не может припомнить, — все очень стараются помочь ему… в его смущении, его молчании.
Дождь хлещет по окнам, стучит по крыше. Но петарды все равно трещат — дети что, запускают их в задней части дома?
Такое впечатление, что Мори вовсе и не ждет возвращения Изабеллы и Ника. Он улыбается и держится так мило, хотя глубоко внутри у него все застыло, даже участвует в болтовне, какой занимаются люди на отдыхе, чужие друг другу люди.
— Да, я думаю, вы правы. Да, совершенно верно.
— Нет, благодарю вас… этого достаточно.
— Да. Безусловно.
Как же просто лицедействовать в мире, в мире зримом. Улыбаешься, киваешь, что-то бормочешь в знак согласия или вежливо выражаешь несогласие, время от времени роняешь несколько слов, стараясь не заикаться, —
Миссис Мартене то и дело поглядывает на дверь, ненароком подходит к окну, говорит зачем-то:
— Они, наверное, пережидают бурю. Бедняжка Изабелла! Ей никогда больше не захочется приехать к нам.
Мори не поглядывает на дверь, не стоит у окна; он сидит на плетеном диванчике рядом со словоохотливым мистером Мартенсом, который, обливаясь потом, обсуждает — «дебатирует» — достоинства Верховного суда под председательством Уоррена. У сребровласого джентльмена, живущего дальше по берегу, есть свое мнение («Девять членов Верховного суда надо отстранять от должности»); у живой кудрявой дамы неопределенного возраста, которую представили Мори как «актрису», есть свое мнение («Конгресс протащит поправки к конституции, чтобы восстановить Комиссию по антиамериканской деятельности, можете не сомневаться»); у самого мистера Мартенса есть на этот счет совершенно возмутительное, с точки зрения Мори, мнение: «Решение по делу Брауна не могло быть иным, и оно потребовало немалого мужества со стороны суда».
— Мужества? — восклицает актриса. — Но речь же идет об
Мори, конечно, тоже должен высказаться — как представитель своего поколения (которое «смотрит на вещи иначе») и как молодой адвокат, занимающийся гражданскими правами. Он говорит откровенно и спокойно, без всякой надежды убедить своих слушателей, за его словами, из самой их сердцевины, течет, как чернила, тишина, и он думает, сумеет ли когда-либо в жизни кому-то что-то внушить.
Но вечно он все преувеличивает — просто его невеста и его ближайший друг пережидают бурю. Сверкнула молния, грянул гром, за ним другой раскат, более глухой, пугающий, точно с горы полетели камни, — режущий по нервам и отвлекающий.
— Бедная девочка, — говорит миссис Мартене, — это все Ник виноват — зачем он потащил ее на прогулку. И конечно, не мог не повести к этой своей скале. К старому маяку…
«Пережидают бурю». Звучит вполне правдоподобно.
Четыре тридцать, без двадцати пяти пять…
Пасмурный день, воздух какой-то призрачно-зеленоватый, небо придавило землю, духота. Мори обнаруживает, что ему трудно дышать. Да и колено, поврежденное много лет тому назад во время несчастного случая на каноэ, начало ныть, как частенько бывает в сырую погоду.
Изабелла де Бенавенте на завтраке в загородном клубе, уткнувшись головой в плечо своего спутника, сотрясается от смеха. Птица с красивым оперением, думает Мори, — существо, которым любуйся на расстоянии и считай, что тебе повезло. Потом снова встреча на балу дебютанток в «Шорэме», куда Мори поехал со страшной неохотой (по настоянию родителей — отец настаивал не меньше, чем мать): Изабелла в длинном шелковом платье — розовые цветы по зеленому полю — с большим вырезом, приоткрывающим пышную грудь, густые светлые волосы уложены в высокую прическу, прелестные руки оживленно жестикулируют в такт речи. Слегка под хмельком. Очаровательно «навеселе», как принято говорить. Танцует с молодыми людьми, которых Мори знает хорошо или едва знает и в общем-то не любит, хотя они вполне любезны с ним: ведь он же Хэллек… улыбается своей заученной ослепительной улыбкой молодому человеку, оказавшемуся между ней и ее спутником… поворачивает голову в своей особой манере, говорит, и улыбается, и смеется в своей особой манере… Изабелла, которую Мори нахально разглядывает, не понимая, что это нахально. (Изабеллу де Бенавенте Мори ведь едва знал. И хотя занятия ее отца не вполне ясны: финансист, «филантроп», кажется, имеет какое-то отношение к займам для заграницы, — он достаточно хорошо известен в светских кругах города.) Мори по уши влюбился в нее на шумной вечеринке в роскошном чеви-чейзском особняке, где она с двумя другими хорошенькими девушками танцевала в чулках на длинном обеденном столе, распевая «Снова настали счастливые дни», «Фрэнки и Джонни» и «Танцую в ритме» — прелестное глупенькое неотработанное шоу, которое девушки явно исполняли несколько лет назад в Хэйзской школе. Бесперспективность любви к такой девушке преисполнила Мори какой-то веселой бесшабашности — даже его заикание отдавало самоуверенностью.
