Ангел света полностью

— Я люблю тебя, — прошептал Мори, зарывшись лицом в ее шею, в ее волосы, прижавшись к прелестным крепким маленьким грудям. — Я люблю тебя, — шептал он, лежа один в своей постели, завороженный ее образом, смущенный возбужденным ею желанием. (А ведь он думал до сих пор, что лишен способности испытывать желание. Когда он был мальчиком, его физические потребности, его физиологические потребности были, пожалуй, менее острыми и неотступными, чем у его однокашников, — просто нормальными; или так он считал. А желание возникло мгновенно, было столь физически ощутимым, лишенным изящества и очарования, происходившим не по велению или указанию разума — оно было необъяснимо, как жажда, и столь же романтично. И вот теперь желание Мори сфокусировалось на одном предмете, на одной молодой женщине, и он попеременно теряет голову то от счастья, то от страха лишиться ее… собственно, он не понимает, как это можно ее «лишиться». Да и она заверяет его, заверяет ежедневно, хотя и не разрешает притрагиваться к ней, — заверяет, что тоже любит его, — смешно даже думать, что можно ее лишиться!)

— Стань же моей, — шепчет Мори, — я не сделаю тебе больно, я не… я не… — Он не может заставить себя сказать: Я не награжу тебя ребенком. Он не может заставить себя произнести эти слова, такие пошло-затасканные, такие знакомые: Я буду осторожен.

Не может он произнести и слова, которые не впускает в свое сознание (ведь Мори Хэллек — при всем своем «превосходстве» и глубине своей любви — в конце концов дитя своей эпохи): Я не буду меньше тебя уважать.

— Стань же моей, Изабелла, — шепчет он, стискивая зубы от муки, и духовной и физической, не в силах встретиться взглядом со своей невестой (а глаза ее порой затуманены, порой смотрят сочувственно, порой полны любви и даже — неужели такое возможно? — желания им обладать; порой же в них боль, обида, изумление, что он может предлагать ей такое, зная, чему учит католическая церковь и как чувствительны латиняне, в том числе и она). — Я так тебя люблю.

— Я люблю тебя, я тебя так люблю.

— Очень, очень.

— Я люблю тебя. И только тебя.

— Так люблю, что просто невыносимо. Непонятно.

«А с тобой не бывает, — спросил его однажды Ник, — чтобы ты злился на себя, почувствовав, например, любовь, желание, томление… Тебе не случалось вдруг возненавидеть объект, вызвавший такие чувства?..»

Красивая моя девочка, моя красавица Изабелла танцует на столе, нелепо и бездумно, показывая ноги, ненароком показывая груди, улыбаясь своей широкой белозубой влажной улыбкой всем, кто пялится на нее. Уверенная в безупречности своей плоти, контуров своего тела. «Я хочу, чтобы вы познакомились, чтобы вы спокойно поговорили, — сказал Мори, по-мальчишески волнуясь, краснея. — Вы оба так много значите для меня».

Без пяти пять.

Изабелла в платье с воланами, без лямок, — платье в горошек. В крупный красный горошек. Очень крупные летние украшения — белые серьги, несколько ниток искусственного жемчуга. В волосах цветы — ландыши. Стоит, прислонясь к перилам, лениво раскинув руки. Терраса, прием с коктейлями. Болтает на своем прелестном английском с дипломатом из какого-то посольства. Но разговор не слишком занимает ее. Взгляд ее движется, перебегает, рыщет. На пальце — кольцо с бриллиантом, подарок Мори.

«Ты иной раз не злишься на себя за то, что мы к ним чувствуем?» — спросил его однажды Ник. Шестнадцатилетний мальчишка. Постукивая пальцем по фотографии на развороте детективного журнала.

И вот теперь Ник склонился над женщиной, его пылающее лицо прижато к ее животу, ее бедрам. Он ласкает ее. Пока она не вскрикивает, не начинает метаться. Пока она не кричит.

Ник сжимает ее спину, крепко. Юбка в красный горошек, белая нижняя юбка — все в мокром песке.

Пот струйками стекает по обнаженной спине Ника. По его телу, по мускулам пробегает дрожь.

Мистер Мартене говорит о школе Джуллиарда — ее переоценивают. Среди студентов там отчаянная конкуренция, они ничего не знают, кроме своих инструментов, они начинают презирать свои инструменты и музыку вообще, но чтобы уйти из школы Джуллиарда — ни за что, пока кто-то в состоянии платить за их обучение.

— Ну, о ней всегда говорят, — неопределенно замечает кто-то из гостей, — и еще об этой… как ее?., школе Кэртиса. Только и слышишь, что об этих школах.

— Школу Кэртиса тоже переоценивают, — тупо стоит на своем мистер Мартене.