Ангел тьмы полностью

– Да, и я хочу принять в этом участие, – заявил он. – Корнель Вандербилт, этот набожный напыщенный старый… нет, я определенно хочу присутствовать, когда мы расскажем ему, что его приходящая горничная проводила свободное время за похищением младенцев и их удушением!

– Давайте-ка не будем перескакивать к заключениям, джентльмены, – вмешался Люциус. – У нас пока всего одно вероятное убийство – наряду с двумя однозначными похищениями.

– О, я-то это знаю, и знаете вы, Люциус, – не унимался мистер Мур. – А Вандербилт – нет. Я хочу дернуть за нос этого…

– Мы вас поняли, Джон, – перебил доктор, – и вы будете присутствовать при беседе с Вандербилтом. Остается один последний вопрос. – Вернувшись к своей обычной походке – так или иначе служившей знаком того, что мы справились с моментом сомнений и собираемся приступить к работе, – доктор принялся подбрасывать мел свободной рукой. – Мы знаем, что Либби Хатч – как, полагаю, нам и следует ее именовать – почти несомненно придет к роковому кризису с Аной Линарес. А после рассказа Стиви и Маркуса о состоянии ее мужа я убежден, что она медленно убивает его морфием – таким образом, что смерть его будет выглядеть результатом его же собственного вырождения, – добиваясь тем самым определенного сочувствия и восхищения, которых она, судя по всему, страстно жаждет. К тому же сия кончина обладает сопутствующими преимуществами – наследованием его пенсии, а заодно и, полагаю, его дома, не говоря уже о снятии любых преград для ее делишек с Ноксом. Насущный вопрос – как можем мы предотвратить эти события? Если продолжим скрываться от нее, она поверит, что мы повержены. Если же, с другой стороны, мы дадим ей понять, что исследуем ее прошлое…

– Она не будет чувствовать себя в достаточной безопасности для нового убийства, – закончила мисс Говард. – По крайней мере, пока мы не оставим ее в покое.

– Вы имеете в виду прямое заявление, доктор? – уточнил Люциус. – Вынужден напомнить вам слова Джона о Пыльниках: если она узнает, что мы ее преследуем, немедля сообщит Ноксу, дабы тот спустил на нас свою свору.

– И потому заявление это предстоит сделать вам, детектив-сержант. Вам с Маркусом. И не от нашего имени – от имени вашего управления. В действительности мы, может, и не допущены к ведению подобного официального следствия, но откуда бы ей об этом знать? Вам не нужно предъявлять никаких ордеров и обвинительных актов – просто объявить, что управление осведомлено насчет ее былых деяний и будет следить за ее дальнейшими шагами. Если сможете произвести впечатление официальных лиц при исполнении, она в точности передаст все Ноксу. Гудзонские Пыльники, несмотря на всю неистовость, не склонны ни к честолюбию, ни к самоубийству. Как-то уж очень сомнительно, что они готовы подвергнуть опасности свою свободу, доступ к кокаину или положение романтических богемных идолов ради кого бы то ни было – включая и Ноксову paramour du jour34.

Маркус взглянул на брата:

– Похоже, он прав.

– Более чем, – отозвался доктор, собирая с пола газеты и больничные документы. – Теперь у нас есть ее прошлое – или, по крайней мере, его части. Этого-то нам и не хватало – хоть какой-то подсказки насчет первопричин нынешнего поведения, какого-то «подхода», как определяет его Сара. До сегодняшнего дня мы были калеками, прежде всего – из-за отсутствия направляющей в моей собственной профессии, которая, как и прочее наше общество, страдает слепотой, не позволяющей нам узреть, что женщина, мать, может отважиться на подобные преступления. Но вдруг мы пошли – хромая, нетвердо, пытаясь выяснить об этой конкретной женщине такое, о чем каждый из нас каким-то потайным уголком своего рассудка желал бы вовсе не знать и не верить в это. О, конечно, мы располагали информацией о ее физическом облике и свидетельством последнего случая ее деструктивного поведения – но насколько верно тогда мы могли все это истолковать? Сейчас же у нас имеются точные сведения о ее прошлом – ключи. И мы должны без колебаний ими воспользоваться.

– Быть может, доктор, но прежде, – мисс Говард внезапно встала и посмотрела в мою сторону, – уделить минутку и выразить благодарность тому, чья храбрость привела нас к этому.

И она подняла свой бокал вина – за меня. Повернулись и остальные, и я беспокойно заерзал. Разочарование покинуло их лица, взамен пришли уверенность, готовность – и улыбки. Один за другим они поднимали бокалы и бутылки – и, не буду скрывать, я чертовски занервничал.

Но тоже чуть-чуть да улыбался.

– За Стиви, – продолжала мисс Говард. – Который сделал то, чего не мог никто из нас, потому что испытал он такое, чего никто из нас не испытывал.

Все остальные хором провозгласили:

– За Стиви! – изрядно отхлебнули своих напитков и разом окружили меня.

А я лишь смотрел на Майка и в окно, чувствуя себя так неудобно и польщенно, как никогда в жизни.

– Ну ладно, ладно, – пробормотал я, заслоняясь руками от проявлений их любви и признательности. – Работать же вроде как надо…