Ангел тьмы полностью

– Мы много раз вызывали доктора, но он не мог объяснить, что происходит. Майкл был болен – ужасно болен. А потом начало страдать и здоровье Либби. И доктор решил, что это, должно быть, лихорадка, какая-то разновидность инфекционного заболевания, которую мой сын передал ей. Откуда нам было догадаться… – Ее нога вновь начала нервно дергаться. – А я сомневалась. Назовите это хоть материнским инстинктом – я просто не могла поверить, что мой сын заразил Либби. Нет – я просто не сомневалась, что это она с ним что-то делала. Муж сказал, что от постоянных тревог я стала неуравновешенной. Он сказал, что ради помощи Майклу Либби подвергает себя опасности. Он выставлял ее героиней, да и доктор тоже. Но я с каждым днем убеждалась все больше. Я не знала, как она это проделывает. Я не знала, зачем. Но я стала сидеть с ними во время кормления, а вскоре отказалась оставлять его с ней одного – наотрез. Но он так и не окреп. Болезнь прогрессировала. Он чах, она тоже слабела… И вот однажды я зашла к ней в комнату, пока она дышала воздухом на улице. И нашла в ее комоде два пакета. В первом был белый порошок, во втором – черный. Я не знала, что это такое, но взяла их показать мужу. Черный порошок он не опознал, но насчет второго сомнений не было. – Миссис Мюленберг словно боялась продолжать, но наконец произнесла это слово: – Мышьяк.

Мисс Говард, похоже, догадалась, что я готов дать деру, и накрыла мою руку ладонью, чтобы удержать меня на месте.

– Мышьяк? – переспросила она. – Она скармливала его вашему сыну?

– Если вы осведомлены о Либби, – миссис Мюленберг даже слегка прошипела, – то должны знать: она слишком умна, чтобы нагло решиться давать ему порошок напрямую. К тому же, когда бы она ни оставалась с ним, я следила за ней. Когда бы она ни оставалась с ним – но не когда она оставалась одна. И в этом была моя ошибка… Муж спросил Либби, зачем ей мышьяк. Она ответила, что однажды ночью в комнате ее разбудила крыса. Можно подумать, у нас были крысы… Но другого объяснения мы не нашли. – Пытаясь сдержать очередные рыдания, миссис Мюленберг заговорила, задыхаясь: – Вскоре после этого Майкл умер. Либби прекрасно прикидывалась убитой горем – и не один день. А правда открылась мне, лишь когда хоронили моего сыночка. Либби стояла и плакала, и я вдруг поняла, что к ней возвращается здоровье. Внезапно мне все стало ясно – так ясно… Она действительно отравила его – ела мышьяк сама, и он поступал к нему через ее молоко. Маловато для убийства взрослой женщины, но вполне достаточно для младенца. До такого бы не додумался сам сатана.

Этого мне уже было чересчур.

– Мисс Говард… – зашептал я. Но она лишь крепче сжала мою руку, не сводя глаз с темного угла комнаты, и спросила:

– Вы спросили ее об этом?

– Конечно, – выдохнула миссис Мюленберг. – Я понимала, что ничего не смогу доказать. Но я хотела, чтобы она знала: я знаю, что это сделала она. И еще мне хотелось понять, зачем. Зачем убивать моего сына? Что он ей сделал? – Снова полились слезы. – Чем маленький мальчик мог досадить взрослой женщине, чтобы та захотела его убить?

В ту минуту мне показалось, что мисс Говард пустится в объяснение теории насчет сознания Либби Хатч, выведенной нами за последние недели, но этого она делать не стала; мудрое решение, заключил я, ведь даже если миссис Мюленберг и схватит принципы, ее эмоциональное состояние не позволит с ними смириться.

– Разумеется, она от всего открестилась, – продолжила миссис Мюленберг. – Но той самой ночью… – Рука ее поднялась, указывая на руины по соседству. – Пожар… мой муж погиб. Я едва спаслась. А Либби исчезла.

Опять воцарилась тишина, и я молился, чтобы истории на этом настал конец. Так оно и оказалось, но мисс Говард не готова была оставить все как есть.

– Миссис Мюленберг, – спросила она, – вы готовы будете предстать перед жюри и рассказать об этом? Это может помочь.

По комнате вновь разнесся тот страшный жалобный стон:

– Нет… нет! Зачем? Вы сами сможете рассказать им… кто угодно сможет! Я не могу ничего доказать… я не нужна вам…

– Я могла бы рассказать им, – пояснила мисс Говард, – но никакой силы это не возымеет. Если же они услышат это от вас и увидят ваше лицо…

Тут стон превратился в хриплый, ужасающий смех:

– Это невозможно, мисс Говард: они не смогут увидеть мое лицо. Даже я не могу его видеть. – Повисла ужасающе безмолвная пауза, и тут со внезапным ознобом я сообразил, к чему ей веер. – У меня нет лица. Оно осталось в огне. Вместе с моим мужем – и моей жизнью… – Тень ее головы начала трястись. – Я не стану являть эту массу шрамов в зале суда. Я не доставлю Либби Хатч такого удовольствия напоследок. Надеюсь, моя история поможет вам, мисс Говард. Но я не буду… я не могу…

Мисс Говард глубоко вздохнула.

– Понимаю, – сказала она. – Но, быть может, вы окажете помощь в другом. Мы не смогли определить, откуда Либби приехала. Она когда-нибудь говорила с вами о своем доме?