Ангел тьмы полностью

– Понимаю, – тихо, но твердо сказала она. – Думаю, вам стоит знать, миссис Мюленберг, что помощник окружного прокурора Пиктон готовит женщине, известной вам как Либби Фрэзер, обвинение в убийстве – убийстве ее собственных детей.

Это вызвало очередной приступ одышки за веером, одна нога на краю дивана начала заметно дрожать.

– Своих собственных… – Нога внезапно замерла. – Когда? Где?

– Три года назад – в Боллстон-Спа.

До нас донесся еще один судорожный вдох.

– Стрелявший… по их словам, случайно – не негр?

– Да, – подтвердила мисс Говард. – Вы знаете об этом?

– До нас доходили слухи, – проговорила миссис Мюленберг. – А город прочесывал поисковый отряд. То были дети Либби?

– Именно. И мы считаем, что это она убила их. А заодно – и еще нескольких малышей в Нью-Йорке.

Теперь из-за веера раздался другой звук – и через несколько секунд я разобрал в нем хриплые рыдания.

– Но чему я так поражаюсь? – наконец тихо проговорила миссис Мюленберг. – Если какая женщина и могла сотворить такое, то – одна Либби.

Наклонившись, мисс Говард вложила все сочувствие, на которое была способна – и которое было способно на многое, особенно в обращении с лицом одного с нею пола – в следующий вопрос:

– Миссис Мюленберг, вы не расскажете мне, что здесь произошло? Это может помочь нам приговорить ее.

Последовала новая пауза, тихие всхлипывания прекратились – зато вновь начала подергиваться нога.

– Ее казнят?

Мисс Говард кивнула:

– Вполне вероятно.

Теперь в голосе миссис Мюленберг звучало какое-то облегчение, а может, даже восторг:

– Если она умрет… если вы сможете это устроить, – тогда да, мисс Говард. Я расскажу вам, что случилось.

Крайне тихо и осторожно мисс Говард достала блокнот и карандаш, приготовившись записывать. Когда же миссис Мюленберг приступила к рассказу, старая негритянка покинула комнату, качая головой, словно слушать это было выше ее сил.

– Это было давно, – начала миссис Мюленберг. – Или не было, согласно представлениям большинства. Поздним летом 1886-го. Тогда она к нам и явилась. Семья моего мужа владела одной из фабрик здесь, в городе. Мы переехали в соседний дом сразу после свадьбы. Он принадлежал его бабушке. О, это было прекрасное место, с чудесными садами, спускавшимися к реке… А в этом доме тогда жил смотритель поместья. Тем летом родился наш первый ребенок. Наш единственный ребенок. Я не смогла сама кормить его, и мы дали объявление о поиске кормилицы. Либби Фрэзер откликнулась первой, и мы оба сочли ее очаровательной. – Точкой во фразе стал полупридушенный безжизненный смешок. – Очаровательной… Мне всегда казалось, если уж начистоту, что муж мой находил ее, пожалуй, чуточку слишком очаровательной. Но она отчаянно стремилась работать, стремилась угодить – стремилась всеми способами. А я этому сочувствовала. Я сочувствовала…

Выдержав долгую паузу, мисс Говард рискнула спросить:

– И как скоро у вашего сына начались нелады со здоровьем?

Миссис Мюленберг вновь медленно кивнула ей.

– Что ж. Вы и в самом деле осведомлены о Либби… Да, он заболел. Сначала мы подумали – колики, только и всего. Я могла его успокоить и успокаивала, насколько возможно – но я не могла кормить его, а от пребывания с Либби ему всегда будто бы становилось хуже. Плакал час за часом, дни напролет… Но мы не хотели увольнять девушку – она ведь и вправду так стремилась работать и так старалась… Но вскоре у нас не осталось выбора. Майкл – мой сын – не отзывался на ее заботу. Мы решили, что нужно найти кого-то другого.

– Как Либби приняла эту новость? – спросила мисс Говард.

– Если бы ей только пришлось принять эту новость! – проговорила миссис Мюленберг; голос по-прежнему был тихим, но в то же время – страстным и скорбным. – Если бы мы только заставили ее принять это и вынудили уйти… Но когда мы сказали ей, она была так подавлена и так убедительно умоляла дать ей еще один шанс, что мы не смогли отказать. И после этого все действительно изменилось. Все действительно изменилось… Самочувствие Майкла стало меняться – к лучшему, как мы подумали поначалу. Его приступы плача и колик утихли, и он вроде бы начал принимать уход Либби. Но то было дурное затишье – признак не счастья, а болезни. Медленной, изнурительной болезни. Он терял румянец и вес, а молоко Либби проходило через него будто вода. Но это была не вода. Это была не вода…

Молчание длилось так долго, что я решил было: миссис Мюленберг заснула. Наконец мисс Говард вопросительно взглянула на меня, но я мог лишь пожать плечами, надеясь, что она поймет, как мне хочется смотаться из этого дома к чертовой матери. Но мисс Говард чего-то ждала, и я знал, что мы никуда не уйдем, пока она не добьется своего.

– Миссис Мюленберг? – тихонько прошептала она.

– М-м? Да? – пробормотала женщина.

– Вы говорили…

– Я говорила?

– Вы говорили, что это была не вода – молоко Либби…

– Нет. Не вода. – Мы услышали новый вздох. – Яд…

При этом слове я нервно заерзал на стуле, но мисс Говард продолжала настаивать:

– Яд?

Темная голова приподнялась и опустилась.