– Одно явно, другое тайно от самих себя. Ты учти, как только они нашу девочку увидели и прочувствовали, что она за диво, им обоим в голову ударило, что вот от нее детки получатся в точности какие надо. И мигом выправят положение.
– То есть будут появляться люди?
– Хайй, ты нарочно не понимаешь?
– Девочка, ну конечно. Он-то знает, кто такие биокиборги, а мы с тобой нет. Оттого и не боимся помянуть их всуе.
Теперь я понял, наконец, то, что стояло за всеми речами и всеми событиями. Попытка вырваться за предел. Создать заповедник ради одной этой попытки. Нет, не заповедник. Целую сеть таких затерянных анклавов, как этот. Паутину. Единый организм, внутри которого без нашего контроля будет курсировать сырьё, необходимое для их нейрохирургии.
– Я такие искусственные органы видел в нашем Политехническом музее, – ответил я. – Созданные микроскопическими разумными строителями. Из чего угодно – всё, что угодно. Даже аналоги иммунодепрессантов, чтобы это без проблем приживлялось. И из несовершенных людей – творило само совершенство.
– А из совершенных? – спросил Хельмут. – Из таких, кто возник не по человеческому произволу, а по высшему произволению? Мы тоже пойдем на сырье для этих новоявленных эльфов?
– Хельм, подожди.
А ведь, судя по всему, только мы и не годимся для того, чтобы с ходу прянуть в светлое будущее, подумал я.
И ещё подумал: кто же, собственно, сам Хельм, чтобы причислять себя то к тем, то к этим?
– Мы все высказались? – спросил я вслух. – Тогда пусть хоть кому-нибудь в голову придёт, что нужно предпринять по этому поводу.
Абсаль покачала расплетшимися косами.
– Я только одно скажу, Хайй. Я хочу Джена себе. Любит он меня или не способен к такому вообще, родятся у нас удивительные дети для всех времён или нет. Да и всё прочее мне безразлично, потому что будет по-моему – станет и по-вашему.
Легко поднялась с мёрзлой земли и приготовилась уходить.
– Вот что, дети, – проговорил Хельм, поднимаясь в ответ и протягивая мне руку. – Придётся вам еще кое-что выдать. Я ведь не только там, под вашими задницами, лежал. Одно время меня приняло в себя Древо. Вот это самое. И не в том смысле, чтобы в нём квартировать. Душа моя в нём на отдыхе пребывала.
– Это значит – ты живёшь не по-истинному, дядюшка Хельм? – спросила Абсаль.
– То-есть как это – не по-истинному? – возразил он. – Ты, милая моя, не знаешь, как это прежде люди на земле жили. Все сплошь, кроме тех, кого они называли святыми безумцами. Нет чтобы просто жизнь как воздух пить: непременно испоганят своими похотями. Богатства, славы, открытий и откровений, потомства… Что до меня самого, я-то никогда жить не переставал. Все имел, не стремясь к тому.
– А к чему ты стремился?
– Э, сам не знаю. Наверное, просто сделать себя таким, каким меня задумали. И когда ходил по малой земле Вертдома, и когда с моей супругой на Елисейских полях миловался, и тогда, когда меня приманил вот он, – Хельмут кивнул на толстенный ствол. – Обещанием невиданных горизонтов. Памятное дерево, однако. Мальчишкой я на него карабкался. Или то липа была?
– Или тебя в семи местах похоронили, как Гомера, – отчего-то добавил я безразличным тоном. – Я ведь такую книжку читал – про высокородного палача и его меч. Не про тебя ли писано?
– А не всё ли тебе равно, сынок?
– Да, наверное. Хотя что-то мне кажется, что он так просто свою внучку, не говоря о дочери, из рук бы не выпустил.
– Только ни он, ни я, ни ты ее в руках никогда не держали. В ней свой смысл и разум преобладает.
Весь разговор шёл на довольно спокойных тонах, ссориться было совершенно некстати и не из-за чего… Но вот что-то нас толкало если не к спору, то ко взвешенному и нелицеприятному выяснению отношений.
Неужели и правда Абсаль?
У нас с Эли был здоровый кобель-полущен, как мы выражались. То есть года в полтора такие псы считаются взрослыми, но сейчас ему и его приятелю той же славной помесной породы было примерно с год, и они валялись по двору и тявкали, будто пара кутят.
Тут наша соседка вынесла – буквально на руках – полугодовалую левретку, у которой случилась первая в жизни течка.
Наши неразлей-вода приятели мигом ее унюхали. Остановились морда к морде и без всякого перехода взъярились друг на друга: в каждом из них не по разуму взбурлила молодая мужская кровь.
Хельм понял всё раньше меня.
Если больше секретничать не о чем – уходить надо, Анди, – сказал он мягко. – Мы тут не у себя. Незачем воздух бунтовать. А что делать – это вы с Абсаль на холодную голову подумайте.
И мы пошли.
Снова незаметно перешли границу. Добрались до места. И тут Хельм сказал:
– На небо гляньте. Смотрите на небо!
Что здесь оказался самый разгар дня, меня нисколько не удивило: за такой напряжённой беседой, как наша, час как одна минута пролетает.
Но на самом деле был самый разгар утра. Солнце едва отделилось от облачного горизонта и уже смотрело на деревню с неприкрытой алой злобой.
– Вот как, значит. Она раздвинула и разредила озоновый слой, – пробормотал Хельмут. – Узким колодцем – лишь над теми, кого захотела выжечь, как бородавку. Рассеять по своему лицу.
– Кто? – спросил я.
