– Ну что же, – сказал я, едва убедился, что хоть какие-то приличия соблюдены. – Я тебе, наверное, не судья, Дженгиль. И не противник – задуманный переворот погиб, еще как следует не начавшись. Но вот Великая Парма снимать с тебя вину явно не собирается. Не хочешь ли взглянуть на небо за окном?
Я и так представлял, что там происходит, из-за всё усиливающегося жара. Мне-то он практически не вредил, на лбу Хельма выступили редкие крупные капли, но от ножен Лейтэ исходило дрожащее марево. А Дженгиль…
В Политехническом Музее моих детских лет был такой аттракцион: в ультразвуковую печь клали неподалеку друг от друга стальной слиток и человеческую руку. Железо раскалялось, но рука ничего не чувствовала. Дело было в правильно подобранной частоте колебаний, говорил экскурсовод. Я не сомневался, что теперь они были подобраны весьма искусно, а проволока – она и есть проволока, даже если это нервы и частицы живой ткани.
– Время до полудня, пока солнце не станет в зените, – сказал я. – Потом придётся уходить в лес, что кое-кому из нас без большой разницы. Рискуешь, пророк своего малого отечества?
– Вопросы, вопросы, – процедил он. – Вы с мейстером Хельмом и в самом деле держите себя худшими бабами, чем я.
– Идти против чьей-то воли, даже вражеской, – по-твоему, это по-мужски, верно? – спросил я. Зла на него я давно не держал. Слишком велика была цена, которую он платил за дерзость.
– Я не хотел, чтобы мы, как и прежде, подчинялись бессмысленному и жестокому чудовищу, – негромко сказал он.
– Она не такова и такой никогда не была, даже в глубокой древности, – ответил я. – Знаешь, как создают облик врага, когда собираются крепко потеснить? А она слишком велика и всеобъемлюща для того, чтобы быть врагом. Чтобы такого врага из нее делать.
О ком мы оба говорили? О природе, о Парме? Может быть, вообще о той удивительной силе, которую воплощала наша милая Абсаль?
– Анди, – Хельм тронул меня за плечо. – Верно ты сказал. Ему что́ в лесу, что здесь – одинаковая сковородка, только соус разный. Если бы Доуходзи мог, он бы уже кое-что сынку облегчил. Но у Леса представления о боли, воздаянии и самой смерти несколько иные, чем у нас, двуногих, ты же понимаешь. Вон и Лейтэ со мной согласен. А ведь это он сейчас нашим зонтиком работает, так что прикинь.
– К воронам с их воронятами! – сказал я. – Я бы просто ушёл и оставил это дело на усмотрение…
И сам себя оборвал.
– Высших сил, я так понимаю, – язвительно продолжил Хельмут. – Доброго боженьки из сказок. Который все наши грехи замолит и огрехи поправит, лишь бы мы соблюдали всякие там нормы и букву его заповедей. (В его тоне не было и следа этих букв. Прописных, имею в виду.) А как насчет того, чтобы решить по личной совести?
– Он же неуязвим, – зачем-то сказал я.
– Так же как и сумры. В смысле, что на тех же условиях. Ну почти что на тех. Тут еще надобно его неприродный состав учитывать.
Мы все трое обменялись взглядами: самый ироничный и весёлый был у Дженгиля.
– Ладно, – нехотя ответил я.
Джен рассмеялся:
– Слава вышним силам, хоть в грех неудачного самоубийства мне не впасть! А теперь, когда вы меня, наконец, приговорили, могу я тебя взять, Андре?
Не любить. Не отдаться. Именно взять, как долгожданную добычу.
И отчего-то именно с такого во мне вскипели все желания, которые я без конца подавлял.
– Я пойду к девочке, ей там, наверное, плохо одной, – деликатно проговорил Хельм. И ушёл через ту самую дверь в пятой стене, что раньше Абсаль.
Свеча почти догорела, и воск обнимал ее, как ладони сложенных чашей рук. Пламя просвечивало пальцы насквозь. Не было и речи о том, чтобы отказать или отказаться. Как в том дурманном сне, который притянул ко мне Хельм.
Руки, что стягивали, сдирали с меня одежду, были куда горячей моих, но мои – торопливей. Бёдра, что зажимали мою талию как тисками, – сильней, но мои кости не казались столь хрупкими. Его губы по-женски нежны и шелковисты – мои ненасытней. Оба мы видели в другом нечто ошеломляюще чуждое: сам я – текучую пластику движений, скользящую, как бы отполированную гладкость кожи, он – холод камня, что вложен в пращные ремни и готов к броску. Иногда соитие встаёт в один ряд с гениальными созданиями разума – тем, что совершается по одной интуиции, без грана рассудочности. И без единого неверного движения.
Возможно, кроме одного-единственного. Завершающего.
Ибо когда он распростёр меня на полу, проник и обцеловывал всего от кончиков волос до пупка, я ужалил его в вену и остановил.
Было это похоже не то, как индейцы заливали испанским конквистадорам глотки расплавленным золотом.
И тотчас я впал в некое подобие обморока, ступора или летаргического сна.
В этом сне я видел Джена. Он, когда поднялся с пола и стал натягивать сброшенные в запале тряпки, показался мне каким-то потускневшим, не стройным, но лишь худым и всё-таки выглядящим куда мужественней прежнего.
Вошел Хельмут с мечом, плащом и ножнами в охапке и вопросительно посмотрел на нас обоих.
