Несмотря на ревность и обиду, моим первым порывом было помочь подруге. Я выскочила из квартиры и помчалась вниз по лестнице, надеясь, что Габриэлла не уедет прежде, чем я выйду на улицу. Но, добежав до выхода, я увидела, что ошиблась. Вместо того чтобы обижать Габриэллу, мужчина обнял ее и держал в объятиях, пока она плакала. Я стояла в дверном проеме, смущенно глядя на них. Мужчина нежно гладил ее по волосам и говорил с нею, как мне показалось, как любовник, хотя в мои пятнадцать лет меня еще никто так не гладил. Тихонько приоткрыв дверь, так чтобы меня не заметили, я услышала Габриэллу. Сквозь рыдания она с отчаянием повторяла: «Я не могу, не могу, не могу». Я предполагала, что вызвало приступ раскаяния Габриэллы — наверное, ее наконец-то замучила совесть, но мое удивление возросло при следующих словах мужчины:
— Но ты должна. Нам ничего не остается, кроме как продолжать.
Я узнала голос. И поскольку становилось все светлее, я увидела, что мужчина, который успокаивал Габриэллу, был не кто иной, как доктор Рафаэль Валко.
Я вернулась в квартиру и уселась в своей комнате, ожидая услышать на лестнице шаги Габриэллы. Наконец загремели ее ключи, она отперла дверь и вошла в прихожую. Вместо того чтобы уйти к себе, она прошла на кухню. По звону чашек я поняла, что она варит себе кофе. Борясь с желанием присоединиться к ней, я ждала в своей темной спальне и прислушивалась, словно шум, который она подняла, мог помочь мне понять, что произошло на улице и какова природа их отношений с доктором Рафаэлем Валко.
Вскоре я постучалась в дверь кабинета доктора Серафины. Было раннее утро, всего только семь часов, но я знала, что она там и работает. Она сидела у секретера, волосы собраны в строгий пучок, ручка зависла над открытым блокнотом, словно я застала ее, когда она дописывала предложение. В том, что я пришла к ней в кабинет, не было ничего необычного — ведь я каждый день в течение многих недель работала на ярко-красном диване, систематизируя бумаги Валко. Мои усталость и волнение после знакомства с записями Клематиса, должно быть, были заметны. Доктор Серафина села на диван рядом со мной и потребовала объяснить, что привело меня к ней в такой ранний час.
Я положила между нами перевод доктора Рафаэля. Пораженная, Серафина взяла брошюру и стала листать тонкие страницы, вчитываясь в слова, которые когда-то перевел ее муж. Пока она читала, я увидела — или вообразила себе, что увидела, — на ее лице отблеск молодости и счастья, как будто с каждой перевернутой страницей время шло вспять.
Наконец доктор Серафина сказала:
— Мой муж нашел записи преподобного Клематиса почти двадцать пять лет назад. Мы проводили исследования в Греции, в деревушке у подножия Родопских гор, которую Рафаэль разыскал после того, как случайно наткнулся на письмо монаха по имени Деопус. Письмо было отослано из горной деревни с населением несколько тысяч человек, где Клематис умер почти сразу после экспедиции, и в нем содержался намек на то, что Деопус записал последний отчет Клематиса. В письме присутствовало очень неопределенное обещание какого-то открытия, и все же Рафаэль поверил своей интуиции и предпринял поездку в Грецию, хотя многие считали это донкихотством. Это было важное время в его карьере — в наших карьерах. Открытие имело для нас великие последствия, принесло нам признание и приглашения выступить в крупнейших институтах Европы. Перевод укрепил его репутацию и обеспечил нам место здесь, в Париже. Я помню, каким счастливым он ехал сюда, сколько оптимизма в нас было.
Доктор Серафина внезапно остановилась, словно сказала больше, чем хотела.
— Интересно знать, где вы нашли это.
— В помещениях хранилища под академией, — ни секунды не колеблясь, ответила я.
Я не могла солгать своему преподавателю, даже если бы захотела.
— Наше подземное хранилище очень хорошо скрыто, — сказала доктор Серафина. — Двери заперты. Вам нужен был ключ, чтобы войти туда.
— Габриэлла показала мне, как найти ключ, — ответила я. — Я вернула его в тайник под крайним камнем.
— Габриэлла? — Доктор Серафина изумилась. — Но откуда Габриэлле известно про тайник?
— Я думала, вы знаете. Или, — я взвешивала каждое слово, чтобы не сказать лишнего, — может быть, доктор Рафаэль знает.
— Я определенно не знаю и уверена, что мой муж тоже ничего не знает, — возразила доктор Серафина. — Скажите, Селестин, вы не замечали в поведении Габриэллы ничего странного?
— Что вы имеете в виду? — спросила я.
Я откинулась на прохладный шелк спинки дивана, с нетерпением ожидая, что доктор Серафина поможет мне понять загадку Габриэллы.
— Давайте я скажу вам, что я наблюдаю, — предложила доктор Серафина.
Она подошла к окну, и ее осветил неяркий утренний свет.
