Фрэнки приезжала и уезжала, и Эди не знала куда. В конце концов она пошла на то, чего клялась никогда не делать: начала за ней шпионить. Она проследила, как Фрэнки села в такси и поехала в лавку часовщика на Койль-стрит. Там ее целомудренно приветствовал невысокий мастер с лицом грустной птицы и неприкрытым обожанием во взгляде. Эди сидела на скамейке в своем дурацком, бросающемся в глаза камуфляже и негодовала. Во-первых, Фрэнки ее не разоблачила. Во-вторых, она оказалась любящей, верной, честной.
Минуту спустя к лавке подошел мальчик, нет, юноша, хорошо одетый, пышущий исступленной энергией. Когда он постучал в дверь и слегка повернул голову в ее сторону, Эди едва не вскрикнула от неожиданности – так ее поразило сходство.
То был сын Фрэнки.
Эди крепко выругала себя за вмешательство и пришла в ярость. Она злилась на Фрэнки за все. Примчавшись домой, она взбеленилась пуще прежнего, когда ее попытка скрыть ярость увенчалась успехом. В конце концов она собрала всю жизнь в два маленьких саквояжа и вышла за дверь. Фрэнки кричала. Они наговорили друг другу ужасных гадостей, и чем правдивее они были, тем ужаснее.
Утешение Эди находила в работе, потому что на работе можно было лгать, хитрить, расквашивать людям носы, и все это считалось похвальным. Она потребовала восстановить ее в должности, и ее восстановили. Видя, что Эди не в духе, Абель Джасмин отправил ее шпионить за иранцами. Тегеран оказался рассадником интриг; каждый второй там был шпионом. Однажды она посетила некое тайное мероприятие, на котором все гости были не теми, за кого себя выдавали, причем все без исключения выдавали себя за представителей вражеских лагерей. Эди взбрело в голову прилюдно разоблачить каждого, что она и сделала, – получилось очень грубо и очень смешно. В зале ненадолго воцарилась гнетущая тишина: леди и джентльмены из секретных организаций разных стран многозначительно ухмылялись друг другу. А потом все напились и закатили пирушку. Наутро Эди проснулась между агентом «Моссада» и обворожительной девицей из Советского Союза, ругавшейся, как сапожник.
За завтраком – молодой моссадовец еще принимал душ, – русская сообщила Эди, что сотрудники КГБ уничтожили чету Секуни на Кубе. Как и почему, она не знала.
Эди всей душой надеялась, что ее дезинформировали, но отдавала себе отчет, что это не так. Мир старел и становился все беспощаднее. Большая игра, в которую она некогда играла, – громадные американские горки, выкрашенные в базовые цвета, – стала гораздо мрачнее и суровее. Монаршие распри и сведение личных счетов, все эти
Абель Джасмин попросил Эди вернуться в Европу. Судя по тому, как мало он предоставил подробностей, случилось что-то неладное. Очень плохое.
– Это он, да? Опять Сим Сим Цянь? – спросила она. – На сей раз я его убью, Абель. Чего бы мне это ни стоило.
Абель Джасмин вздохнул.
– Возвращайся домой, Эди. Ты нужна мне здесь.
Она села на самолет до Стамбула, оттуда вылетела в Лондон, а потом обнаружила, что едет в Корнуолл, и поняла, что дело обстоит еще хуже, чем она думала, потому что никто ее не предупредил – не по недосмотру, не из соображений секретности, но из страха. Они не понимали, что происходит, и оттого боялись. Тогда-то она сообразила, что в этом, разумеется, замешана Фрэнки.
– Постигатель, – сказал Абель Джасмин, и до Эди моментально дошло: Фрэнки испытала его, и что-то пошло неправильно. Или, вероятно, слишком правильно.
– Вези меня на «Лавлейс», – велела она Рэн, сидевшей за рулем ее служебного автомобиля. – Ты ведь знаешь, что это?
– Да, – ответила девица, и Эди поняла, что стара: Рэн показалась ей слишком юной, чтобы водить машину.
Эди сидела на переднем пассажирском сиденье и прислушивалась к тому, как под колесами менялось дорожное покрытие. Она заставила свой разум не спекулировать о том, что ждет ее на месте. Когда они пересекли реку Тамар и съехали с шоссе, уже смеркалось, однако ночь еще не наступила. Нервная болтовня Рэн начала утихать, когда та сосредоточилась на бесконечных поворотах, спусках и подъемах проселочной дороги, а потом смолкла окончательно: они подъехали к оцеплению и получили «добро» на въезд. Мимо проносились в обратном направлении бесчисленные молчаливые скорые. Эди где-то слышала: если сирену не включают, значит, пациент уже мертв.
