Ангелотворец полностью

Обогнув первое купе, она обнаружила в нем монаха-рескианца и двух солдат. Они неподвижно стояли и смотрели перед собой пустыми глазами. Она направила свет фонаря прямо в глаза одному из них и увидела, как его зрачки сократились, однако сам он будто ничего не заметил и продолжал спокойно стоять на месте. Когда она проходила мимо и заглянула ему в лицо, солдат вдруг заговорил:

– Полагаю, вы сочтете…

Эди показалось, что он хотел сказать что-то еще, но не смог и замолчал.

– Полагаю, вы сочтете…

Она попятилась.

– Полагаю, вы сочтете…

Одно и то же, снова и снова. Заевшая пластинка. Или, скорее, остатки человеческого разума – все остальное было стерто и уничтожено.

Эди услышала вздох и резко повернулась на звук, целясь в следующего противника. Напрасно: вздох этот ничего не выражал, просто воздух при движении вышел из легких.

Эди осмотрела каждого, и каждый провожал ее взглядом. Незаинтересованным, пустым, и тем не менее они за ней наблюдали, неотрывно. Прибыв сюда, она услышала от Соловья незнакомое африканское словечко: замби. Труп, который не удосужился лечь в могилу. Которому нужно подвязывать подбородок, чтобы он не болтал почем зря. (В начале коридора солдат по-прежнему твердил: «Полагаю, вы сочтете…»)

– Простите?

Эди резко развернулась и подняла пистолет. Человек вздрогнул. Он был молод, лет тридцати, и коренаст. Эдакий хомяк в рясе. Рескианец. Эди была так рада увидеть живого человека, что едва не заключила его в объятья. Вместо этого она зарычала, продолжая целиться ему в голову:

– Ты кто?

– Шольт, – ответил рескианец. – Можете звать меня Тедом. Я прибыл сегодня утром.

Он держал в руке стакан. Спустя мгновение до Эди дошло, что в стакане – молоко, а на груди монаха белесые брызги молочной рвоты.

– Не загоняйте их в угол, – сказал Шольт. – И не мешайте им делать то, что они делали раньше, иначе они… – Он вопросительно взглянул на ее лицо. – О. Вы уже поняли.

– Да.

– Что… Стало быть, вы… – Он явно хотел спросить, не пришлось ли ей убить одного из монахов, его друзей.

– Нет, – ответила Эди, и они многозначительно переглянулись: вряд ли это сильно поможет делу.

Один из замби прошелестел мимо вплотную к ней, и она шарахнулась в сторону. Он задел ее, но не остановился. Она повернулась – он тоже повернулся. Лицо с отвисшим подбородком замерло прямо напротив ее лица, как зеркальное отражение. Она закивала. Он закивал. Она расправила плечи – он расправил плечи, а когда она замерла – замер и он. Она повернулась и зашагала вперед; он сделал то же самое, однако дорогу ему преградил стул, и он остановился, уперевшись бедрами в спинку и даже не пытаясь сделать шаг в сторону, как будто само понятие преодоления препятствий было ему недоступно.

– Я пытался их покормить, – сказал Шольт, проследив за ее взглядом. – Они не глотают. Можно их заставить, но потом все выходит обратно. Не понимаю, почему они до сих пор живы и способны дышать. Я подумал бы…

Он замешкался. Эди присмотрелась к нему и впервые увидела его по-настоящему. Похоже, он явился сюда вопреки случившемуся – нет, из-за этого. Без пистолета, без фонаря. Вооружившись одной лишь бутылкой молока и очень крепкой верой. Такое милосердие?

Отважный хомячок.

– Меня зовут Эди, – сказала она.

Он кивнул.

– Здравствуйте.

– Вы туда заходили? – Она указала вглубь поезда, где прятался кабинет Абеля Джасмина.

– Нет.

Тед Шольт поднял и снова опустил бутылку молока. Эди на миг представила, как он ходит от одного пострадавшего к другому и терпеливо вливает молоко в глотки людей, которых когда-то знал и даже любил. Они давятся, их рвет молоком ему на грудь, или оно течет тонкими струйками по их подбородкам.

Они двинулись дальше. Коридор. Гостиные. Кухня-столовая.

А вот и шифровальная, где Эди работала до той ночи с Клариссой Фоксглоув и великого ограбления поезда.

У Теда Шольта вырвался тихий скорбный всхлип.

В шифровальной тоже были рескианцы; вернее, мужчины и женщины, когда-то считавшие себя рескианцами. Эди узнала парня по имени Пол, стеклодува. В прошлом году он подарил им с Фрэнки удивительной красоты бокалы для вина. Теперь он лежал на полу, незряче уставившись в потолок.

Она помахала рукой у него перед носом.

– Стяк, – сказал он.

Она махнула еще раз, и он произнес то же самое слово, с той же самой интонацией, и на миг ей показалось, что он все еще здесь, все еще в сознании, все еще Пол… и все же других ответов она добиться от него не смогла. Стяк, стяк, стяк, стяк… Тогда она испугалась, что теперь он не умолкнет никогда, и маленькое печальное словцо будет преследовать ее по всему поезду, но нет: сколько раз она взмахивала рукой перед его глазами, столько раз он его произносил. Когда она перестала это делать, он умолк.

Эди пошла дальше. Фрэнки, умоляю, только не говори «стяк».