Черт возьми! Откуда в ней было столько пафоса? Что надо сделать в жизни, чтобы так нездорово гордиться собой? Я ни хера не понимал, но всем сердцем ненавидел эту мразь. Она смотрела на меня и на брата, сидящего в соседнем ряду на предпоследней парте. Пафосная выдра не могла определить, кто из нас обложался в течение семестра и кому надо отдуваться с докладом. Я решил не провоцировать женщину в возрасте и с климаксом, и сам сознаться, что я – тот несчастный гондон, который посмел схватить долг у такой звезды.
– Эээ… Профессор? – начал я, поднимаясь из-за парты. – Я бы хотел…
– Что? – вскрикнула она, строго разглядывая мое лицо и одежду.
Тут я все понял.
– Я Вас о чем-то спрашивала?! Кто Вам разрешил вставать и разговаривать со мной в один голос?
– Я думал, Вы договорили…
– Неужели?! Вы еще хотите пререкаться со мной? Что за распущенность и хамство? Никаких уважительных манер к людям, от которых зависит Ваша сессия, мистер Гавриил!
Я достаю пулемет и выпускаю в нее добрый десяток пуль очередью, потом кидаю коктейль Молотова и эта дрянь мгновенно вспыхивает, но остается живой. Она орет и корчится, истекая кровью и пытаясь вырваться из огня – вот, что творилось на тот момент в моей голове, пока Лафортаньяна с пеной у рта орала, какой я невоспитанный и дерзкий мудак. Вот сука! Узнав, кто из нас должник, она сразу же решила показать свое превосходство! Мол, на колени, щенки!
Она хотела услышать от меня сердечные извинения и мольбы о пощаде, но я настолько осатанел, что просто не мог выговорить ни одного слова. Я просто молчал, глядя на сварливую бабу. Она орала и орала, и мой мозг решил абстрагироваться от этого идиотизма: я вспомнил похороны матери.
Я стоял у гроба в черном костюме – это был чуть ли не единственный раз, когда я носил костюм. Крышка гроба была закрыта так, как пост-месиво смотреть не кому не хотелось. Я не плакал, честно, мне хотелось, но я не мог. Рядом стоял Люцифер, и он тоже не плакал.
Тишина.
Одна лишь мерзкая птица на дереве кудахтала, словно курица. Когда гроб засыпали землей, я смотрел то вдаль, то на очередную горсть земли, рассыпающуюся по крышке гроба. Больно? Отчаяние? Нет. Просто, обычно. Мне даже показалось, что мне как-то было легко. Просто, когда от сердца отрывается уже мертвая половинка, заполненная мертвой любовью к кому-либо и закапывается в землю, становится легче, не так тяжело. Легко, как обычно.
Люцифер пустыми глазами смотрел куда-то далеко вперед. Я понятия не имел, что он чувствовал и чувствовал ли вообще. Оторвалась ли у него часть сердца, принадлежащая матери? Была ли у него та же тошнотворная легкость, от которой было еще противнее, чем от тяжести, как у меня? Обидно, что самый дорогой и жизненно-важный орган крошится, как сухая известь и закапывается кусками с кем-то в землю…
– …Вам понятно? – услышал я хоть один адекватный вопрос от Лафортаньяны.
– Да, мэм! – я ответил незамедлительно и закрыл воспоминания с гробом.
– Садитесь! – она окинула меня гневным взглядом. – Я Вас вызову, когда посчитаю нужным.
Я сел и словно парализованный смотрел на мерзкого профессора. Серьезно, я ненавидел ее в тот момент, она была хуже, чем чесоточный клещ, хуже, чем плешь на голове в юности. Я честно желал ей тяжкой смерти и чтобы около ее гроба не было такого человека, который отдавал бы часть своего сердца вместе с ней в землю! Как-то так.
В каждом учебном заведении есть несколько замечательных профессоров, добрых, с чувством юмора и отзывчивых. Но это правило не распространялось на мой сраный университет. В нем не было ни одного адекватного профессора, одни моральные и физические уроды, которые не могут вызвать к себе жалости, только злость! Чертовы хренососы!
К моему великому несчастью Лафортаньяна была не просто не в настроении, она была, как разъяренный медведь-шатун, внезапно вывалившийся из темного леса на оживленные улицы гниющего города.
Роза сидела рядом, молча что-то чирикала в своей тетради.
Передо мной выступило четыре человека с докладами. Честно, я пытался понять, что эти олухи несут, но я не мог.
– Прей! Идите к доске! – наконец, прозвучало мое имя.
Я вздохнул, взял свой листок, похожий на туалетную бумагу с каракулями и вышел к доске. Оттуда Роза мне показалась живой, как никогда. Я встал и улыбнулся ей, вспоминая, что пару часов назад она чуть с ума меня не свела. Я напрочь забыл о присутствии Лафортаньяны.
– Что Вы можете рассказать нам о городе? – спросила она, вертя пухлую ручку в руках.
Что я могу рассказать о городе? Что за дегенератский вопрос? Город – это гондон, а люди – слишком подвижные сперматозоиды, которые беспробудно лезут в этот гондон. Разве кто-нибудь из них думает о том, что никчемная резинка скоро вот-вот лопнет? Конечно же, нет! Но я не мог ответить Лафортаньяне так, хотя очень хотел!
