Михаил смотрел как люди возвращались на места, как успокаивался переполошенный лагерь, как чёрно-белый мир становится невероятно хрупким.
Люди — свои и чужие — ёжились от холода, кутались и жались друг к другу. Мокрый снег сменился колючим, и температура упала. Холод, голод и ожидание — вот то, что добьёт людей вернее, чем любая вражеская сила. Для оторванных от дома и простого человеческого тепла не оставалось возможностей выжить в этом недружественном краю. И, вероятно, только один человек был их шансом сейчас. Был искупительной жертвой и билетом домой.
Медведев положил руку на грудь. Если тесно прижать ладонь, то за тканями куртки и свитера можно нащупать нательный крест. Большой, серебряный. Дарёный. Любимыми руками надетый.
«Ох, Наташка… Как жаль, что я тебе не успел самого главного сказать. Нет, не о том, что люблю — это говорил сотни раз. Да ты и сама это знаешь лучше меня. Иначе бы и не жили б вместе… Я о другом тебе так и не сказал. О том, что понимаю, что тяжело быть женой человека, которому до всего есть дело. Который просто не умеет оставаться в стороне. А я такой… То ли обострённое чувство справедливости, то ли вместо батарейки реактивный двигатель в мягком месте встроен. А, может, всего лишь жить не умею… Быть довольным и тем, что имею и тем, как имею. И как меня имеют. Вот такой дурак… Только я никогда не обещал, что нам будет легко, правда? Не говорил, но и не обещал. А, значит, не так уж и виноват, а? Так что ты уж там соберись с силами, родная… Переживи… И найди себе кого-нибудь… поспокойнее».
Отнял руку от груди — на ладони осталось тепло. Но ещё больше — на сердце. Словно действительно поговорить удалось.
Вдохнул. Выдохнул. Собрался.
Яромир сидел возле проёма между камней, прямо на груде битого камня, удобно расположив автомат на бедре, и всматривался в запорошённый мир. Михаил подошёл с боку и тоже начал разглядывать серую мешанину снега и ветра внизу по склону. Помолчали.
— Я ведь правильно понимаю, Яромир… Стервы требуют моей выдачи?
— Не выдачи. Требуют, чтобы тебя не удерживали, — медленно ответил Ведущий. Понял.
— Не суть важно. От того, как это назвать, ситуация не поменяется. Стервам нужен тот, кто убил Сирина. Если я иду — они вас отпускают. Значит, инцидент будет исчерпан. И угроза земле отпадёт. Если я остаюсь — умираем все. Так?
— Так.
— Насколько можно верить слову стерв?
Яромир помолчал и нехотя отозвался:
— Абсолютно.
— Тогда я иду, — кивнул Михаил.
Яромир снизу вверх посмотрел — внимательно, задумчиво. И отвернулся.
Первым к Михаилу подскочил Юрий. Сцапал за разгрузку, то ли удерживая, то ли рассчитывая набить морду.
— Ни хрена! Никуда ты не пойдёшь!
Катько, подойдя, занял позицию прямо на дороге к ближайшему выходу. И морду сделал кирпичом — мол, только попробуй — пройдёшь только через мой труп. Сбоку подтягивался и Батон. Со своего места поднялся Полынцев, явно размышляя впрягаться или нет.
— Пойду, Юр, — Михаил взял друга за плечи, — пойду. И ты бы на моём месте пошёл. И любой другой.
— Я не на твоём месте! — процедил Юрий. — И тебя не пущу!
— Пустишь, Юр, — Медведев почти весело подмигнул, — По-любому, пустишь. Потому что здесь — почти тридцать жизней. За одну мою. Это — хороший обмен. Лучше не бывает. А, ребят?
— Да пошёл ты, Топтыгин… — насупился Кирпич.
— Пойду, пойду, — хмыкнул Михаил. — А вы лучше подумайте не о себе. А каждый — о тех, что рядом. Здесь все полягут, если я сейчас не выйду. И вот нафиг нам эти жертвы? А главное — за что они? А? Вот над чем подумайте.
Помрачнев, Кирпич в сердцах сплюнул под ноги и демонстративно отступил в сторону. А вот Батон, напротив, дёрнул застёжку на вороте и спустил капюшон.
— Миха… Ты не понимаешь, — сквозь зубы простонал Зубров, — Это важнее, чем чьи-то жизни! Важнее, слышишь?!
— Я — куколка? — тихо спросил Михаил, поймав сумасшедший взгляд друга.
Зубров сглотнул и кивнул.
— Ты поэтому рядом? Опекаешь?
— Да.
Медведев весело сощурился и вдруг взглянув на Батона, задорно подмигнул:
— Ну, вот… Спасибо. За дружбу.
Руки сделали всё сами. И намного лучше и чётче, чем, если бы подготавливался заранее. Словно пружинный механизм сработал — рывок к себе, от себя, поворот корпуса. Зубров взвился вверх. Его тело красивой тёмной дугой ушло в полёт. Словно мазок кисти над древним иероглифом… Классическая техника. Но побеждающий в любом спарринге в зале друг не сумел среагировать. Всё, на что хватило профессионализма — спасти хребет от слома, со всей силы прыгнув. А Михаил ещё и подстраховал, подтянул, чтобы не разбился. Падение вышибло воздух из широкой груди крепкого бойца, но не обездвижило его. С рыком Юрий попытался подняться на ноги. Краткий болевой вдавил его обратно в камни.
На миг оторвав взгляд, Михаил обежал глазами людей и рыкнул, едва сдерживая сопротивление друга:
— Маугли! Святослав! Задержать Зуброва! Группа! Оказать содействие!
И уже тише в сторону шипящего от боли, но продолжающего искать слабину в заломе, Юрия:
