На ветвях старинного вишневого сада жило множество лесных птиц, в том числе, и соловьев. Не смотря на конец лета, по ночам они пели так, что просто дух захватывало. Я думаю, что пели они исключительно для моего друга, чары которого, как я давно понял, распространялись не только на людей. Иногда соловьи прилетали под самые окна, и монсеньор кормил их с руки зернышками граната.
- Вот уж чудо! – не переставал удивляться я. – Впервые вижу, чтобы соловьи, как послушная собака, брали корм из рук человека. Они чувствуют в вас ангела?
- Должно быть, - граф пожимал плечами и, распахнув пошире окна, вглядывался в лунную ночь. – Иногда мне кажется, что я чувствую то же, что и они.
- Это что же? – с улыбкой спрашивал я, садясь на подоконник.
- Любовь, mon chere, и лишь ее единственную. Именно для нее и ради нее живут эти глупые пташки. И тогда мне становится страшно. Я смотрю на звезды, потом смотрю в ваши влюбленные глаза и думаю: боже мой, где же моя тысячелетняя мудрость?!
Он садился напротив меня, и мы долго сидели, молча, наслаждаясь чарующей лаской ночного воздуха, словно кудри крестьянской девушки, пронизанного желтыми лентами звездных дорожек. Время шло: минуты струились с наших губ, вместе со слезами счастья текли из наших глаз - минуты, проведенные вместе, рядом, наедине. Мы растворялись друг в друге, словно две реки, изменившие свои русла и слившиеся воедино. Мы с жадностью впитывали друг друга – руками, глазами, губами, душой и телом, и еще той упоительно-сказочной бесплотностью, из которой сотканы крылья ночных эльфов.
- За каждую, проведенную с вами минуту, я отдаю по тысячелетию своей жизни, - шептал он, уронив мне на грудь свои сказочные волосы. – Не так уж много. И, конечно, это стоит несравнимо дороже какого-то там бессмертия!..
- Вы – сумасшедший, - шептал я в ответ, наслаждаясь волшебным бризом его дыхания. – Вы самый сумасшедший из ангелов. И вы – самый непредсказуемый из людей. Неужели мы и вправду встретимся в следующей жизни и снова будем вместе?
- Непременно, mon chere, непременно.
- На этой планете?
- На этой, или какой-нибудь другой. Через сто лет, или через несколько тысяч – какая разница? Во Вселенной время течет незаметно – вы и оглянуться не успеете, как уже снова окажетесь в моих объятиях.
- И вы снова скажете мне «я ваш, mon chere, ваш и только ваш»?
В глазах великого магистра плавал огонек сумасшедшей любви, и он, прижавшись губами к моему виску, шептал без устали снова и снова:
- Я ваш, mon chere – только ваш, навсегда, насовсем, навечно.
…Однажды после обеда, когда мы впятером сидели на террасе (магистр рассказывал о культе орхидей в одной из крошечных стран Востока – затаив дыхание, слушали мы о девственницах, которых замуровывали в пещерах вместе с орхидеями и которые умирали от обилия аромата на ложе из цветов), к нам торопливо вошел д*Обиньи.
- Сир, я извиняюсь, но там вас спрашивают.
- Кто?
Капитан заметно замялся.
- Да, знаете ли – вам проще будет увидеть, чем мне объяснить.
Заинтригованные, мы, все вместе, вышли во двор.
Это и вправду было зрелище еще то!.. От удивления я вытаращил глаза, монсеньор рассмеялся. Домиан и женщины недоуменно переглянулись.
Посреди двора, держа лошадей под узды и смущенно переминаясь с ноги на ногу, стояла уже знакомая мне по коронации троица – скиф, араб и гость из неведомой страны Нового света.
- Вот и господа апостолы пожаловали, - с легкой насмешкой констатировал мой друг. – Все-таки решились?
Молодые люди переглянулись.
Маленький араб, смущенно откашлявшись, вышел чуть вперед.
- Мы подумали, посоветовались и решили. Сир! Раз уж мы присягнули вам на верность, мы принимаем вашу сторону.
- Это решение окончательное? Вы готовы умереть за меня?
- Да! – грозно выступил вперед скиф. – В этой войне мы готовы разделить судьбу нашего императора.
- А вы уверены, что будет война? – все так же насмешливо прищурился монсеньор.
- Ну, разумеется! – тут же подхватил араб. – Они, ну, Эти, Кто вас послал, никогда не простят вам измены. И ни за что не отпустят.
- Почему вы так решили? – удивился граф.
На лице маленького азиата промелькнула грустная улыбка, словно овеянная тысячелетней мудростью.
- Вы слишком прекрасны, сир. Чем прекраснее тот, кто изменил, тем горше и болезненнее измена. А, поскольку вы совершенны, вас они просто уничтожат. А мы не желаем допустить этого.
По лицу великого магистра пробежало облачко грусти.
- Хорошо, - сказал он, выразительно глядя на всех троих. - Оставайтесь со мной – я принимаю вашу жертву.
В тот же день все трое привели свои войска к замку, расположив их вдоль реки чем-то вроде огромного военного лагеря. Более суток по берегам реки кипела работа – рубили лес, ставили деревянные времянки и разбивали шатры. А, когда стемнело, весь берег, то воды до леса, был усеян огоньками костров, словно тучей светляков.
Виктор д*Обиньи, назначенный командующим всей этой разно-шерстной и разноликой оравы, с довольным видом объехал свои владения.
- Неплохие ребята, - доложил он вечером монсеньору. – Хотя некоторые выглядят довольно-таки странно. Особенно эти – из Нового Света.
