Через несколько минут, когда мы отъехали от крепости, сзади раздался взрыв – да не просто взрыв, а взрыв такой силы, будто бы Луна со всего маху грохнулась на Землю. Под копытами лошадей вздрогнула земля, и те испуганно заржали и заметались.
- Что? Что это было?!
Все, кроме графа, растерянно оглянулись. Он продолжал ехать вперед – не спеша и невозмутимо, только его хрустальная рука, сжимающая поводья, слегка дрогнула.
- Крепость взлетела к небу, - спокойно констатировал он.
Над лесом взвился черный дым, словно дыхание дракона – следом показались острые языки пламени.
- Зачем вы это сделали? – удивился я.
Он пожал плечами.
- Не хочу, чтобы эта проказа более уродовала тело Монса, и вообще – тело Земли.
- А – люди? – вздрогнула Мадлен.
- Как только мы вышли, я внушил всем, кто находился в крепости, немедленно освободить узников и покинуть здание. Там никого нет. Ну, а ангелы… Они, я думаю, в состоянии сами о себе позаботиться. Пока я жив, ни один костер инквизиции, более здесь не запылает.
- Пока вы живы? – мрачно протянул я. – Значит, это правда? Вы лишились бессмертия?
Он задумчиво посмотрел на меня.
- Смотря, что называть бессмертием, Горуа. Скажем так: я лишился возможности жить на этой земле в данный отрезок времени столько, сколько мне захочется. Ну, и, конечно, я лишился своей неуязвимости. Теперь у меня на теле будут оставаться шрамы, - с легкой насмешкой сказал он и, увидев мелькнувшие у меня на глазах слезы, быстро добавил:
- Вам неприятно?
- Что?..
- То, что я сказал насчет шрамов?
Я с трудом выровнял дыхание: если бы я мог, я бы его сейчас удушил на месте.
- Прекратите издеваться. Ведь это уже не шутки. Как вы теперь собираетесь воевать? Бог не может каждую минуту подвергать свою жизнь опасности!
Граф тихонько рассмеялся.
- А как же Иисус?.. Да и потом – ведь я хороший воин. Нужно очень постараться, чтобы меня достать. Но вы не ответили на мой вопрос.
И я понял, что он не шутит, и что мой ответ для него действительно чем-то важен.
Я вытер рукавом непрошенные, злые слезы – что я мог ему ответить?
- Я заранее люблю все ваши шрамы и каждый из них в отдельности. Раны – это не страшно, если они не смертельны. А вообще лучше было бы, если бы вы вместо бессмертия лишились своей распроклятой красоты!..
Он секунду смотрел мне в глаза, а затем улыбнулся.
- Должен вас разочаровать, Горуа. Несколько лет назад один «самородок» в Китае научил меня исцелять раны бесследно. Так что – извините, шрамов не будет.
Домиан, Виктор и обе женщины – все буквально вздрогнули от смеха.
Я покраснел, словно рак в кипятке, и со злостью сжал поводья.
- Да вы еще более жестоки, чем Ванда, если позволяете себе так спокойно играть моими чувствами. Экспериментируйте на ком-нибудь другом, г-н ангел, я – пасс!
Глотая слезы, я подстегнул лошадь и стрелой вырвался вперед.
Эта его проверка «на вшивость» обидела меня до глубины души – как он может во мне сомневаться!.. Неужели он думает, что для меня до сих пор важнее всего его красота, его изумительное тело, вводящее во искушение и людей, и ангелов? Да, когда-то это было так. Я даже и сам не понял, когда все изменилось. Когда я расчесывал его волосы, сидя у камина?.. Или – когда он отдал мне свою кровь на алтаре древнего храма? Это было не важно. Главным было то, что он был моей жизнью, моим богом, моей вселенной. Если он погибнет, разве может над этой землей снова взойти Солнце?..
- Взойдет, как миленькое! – стальная рука резко дернула мои поводья, и лошадь остановилась, как вкопанная. – Куда это вы собрались, Горуа? Хотите сбежать от меня?
Он смотрел пристально и ласково, глаза в глаза, и заходящее над рекой солнце позолотило его щеки, словно теплый речной песок и заиграло на его губах алыми бабочками.
- Простите меня, mon chere, - граф Монсегюр выпустил поводья и, минуту помедлив, вдруг легко и изящно, одним быстрым грациозным движением, перескочил на шею моей лошади, как это когда-то любил делать я.
- Простите меня, Горуа. Я вовсе не думал, как вы это выразились, испытывать вас. Мне действительно интересно было узнать, как вы отнесетесь к тому, если моя «неземная красота» (он скорчил мину) будет слегка подпорчена.
Аромат сирени, как вино, кружил голову. Мгновение – и мои губы оказались на его губах, а мои руки – на его бедрах.
- Проклятая ряса, - прошептал я, наткнувшись пальцами на грубое монастырское сукно. Куда было проще, когда на нем были рубашка и брюки.
Я попытался расстегнуть сутану, но тут же, чертыхаясь, запутался в подоле.
- Да, mon chere, по-видимому, вам не часто приходилось раздевать священников, - рассмеялся граф, с любопытством наблюдая за моими усилиями.
- Да уж, бог миловал!..
Не справившись с рясой, я поступил кардинально: я схватил ее за ворот и разорвал сверху донизу, словно капустный лист.
- Легче, легче, Горуа! Такое ощущение, что вы не видели меня не два дня, а два года!
Бедная лошадь, растревоженная нашей возней, неожиданно взбрыкнула, и мы, потеряв равновесие, с криками и смехом рухнули вниз.
А дальше… Дальше наши губы превратились в огонь, а руки – в крылья.
- Александр, мы улетаем?
