- Это мое дело, - сказал монсеньор. – Мои отношения с этим человеком не касаются никого, кроме меня. Ну, еще, может быть, вас.
Он сосредоточенно скользнул по мне глазами и стал смотреть на солнце.
- Спасибо за доверие, - обиделся я. – Знаете, не смотря на все ваше желание быть и казаться человеком, есть в вас эта «ангельская гордыня». Ваше «я» отгорожено высоким забором от внешнего мира, туда вы пускаете только избранных, да и то не всегда.
Великий магистр грустно улыбнулся и покачал головой.
- Вы правы. Я знаю за собой такой грех. Это вырывается невольно, независимо от меня. Мне самому неприятно, а потому, если видите, делайте мне замечания. Но, кажется, мы приехали. Вон черная лошадь под дубом. Нас ждут.
Его высочество лежал на пригорке, в тенечке, закинув за голову руки. Его глаза были закрыты – казалось, будто он крепко спит. Однако при нашем приближении на губах его показалась улыбка – мечтательная и теплая, как бабочка.
- Сирень, - прошептал он, жадно вдыхая воздух полной грудью. – Вы здесь, граф?
- Да, - мой друг остановился прямо над ним. – Мои же чары меня и выдают. «Фальфи, - говорили в таком случае арабы. – Когда Иблис близко, воздух всегда пахнет фальфи». Это они так сирень называют. Вы хотели меня видеть, ваше высочество?
Герцог медленно открыл глаза. Несколько минут он лежал неподвижно, глядя снизу вверх на моего друга. Затем на лице его отразилось что-то, похожее на страдание.
- Такой прекрасный, что дух захватывает! – прошептал он мечтательно. – Когда я увидел вас в первый раз, вот здесь вот, у ручья, я почувствовал, как у меня сердце перевернулось от боли. На вас больно смотреть, сир. И больно, и сладко, и безмерно опасно. Вы, словно яд, растекаетесь по жилам. Вы убиваете, и вы дарите вечную жизнь. Ах, если бы можно было вас уничтожить, не уничтожив при этом себя самого!..
- Какие слова! – не выдержав, подал голос я. – Вы бы, Ваше высочество, заканчивали махать мечом и брались за перо. Глядишь – через год, другой ваши баллады распевали бы все трубадуры во Франции.
Герцог медленно перевел глаза на меня, щурясь на солнце.
- Г-н Горуа. Ну, конечно, куда же без вас… Могу я попросить вас об одолжении?
- Меня? – я откровенно растерялся.
На губах его высочества мелькнула улыбка.
- Ну да, вас. Вы удивлены?.. Понимаю. Если ваш соперник, мало того, ваш противник просит вас об одолжении, это что-то да значит!.. Так вот я о чем хочу попросить вас, Горуа: побудьте сейчас, совсем недолго, вот хотя бы этот час после полудня просто оруженосцем. Забудьте на мгновение о своих правах возлюбленного и позвольте этот час провести мне вот здесь рядом с монсеньором, у его ног.
- Ну…я не знаю, - еще более растерялся я.
Монсеньор улыбнулся и, чуть помедлив, сел на траву.
- Забавно, - сказал он, глядя на герцога с иронией и еще чем-то – с какой-то едва уловимой теплотой и приязнью. – Считайте, что Горуа согласен.
- Но, - возмущенно начал было я.
Мой друг посмотрел на меня: взгляд его был чист и ясен, и блистал, словно сталь на солнце.
- Воин должен уметь проявлять благородство и щедрость души, Горуа. Без этого он не воин, а варвар.
Я поморщился, но ни слова не возразив, сел у ручья чуть поодаль.
- Слушаюсь, монсеньор.
- Вот и хорошо.
Герцог ловко перевернулся и в мгновение ока примостился у ног монсеньора, положив голову к нему на колени. Теперь со стороны они выглядели, как любовники.
- Вот так вот, - его высочество уверенно, как само собой разумеющееся, прижался щекой к колену графа, наслаждаясь его близостью. – Ради этого мгновения, пожалуй, стоило 30 лет отравлять существование себе и другим. Прикоснитесь к моей щеке, сир, дайте руку… Ну, пожалуйста, что вам стоит? Это же вас абсолютно ни к чему не обязывает.
Граф, немного помедлив, исполнил его просьбу.
Я, завороженный этой странной игрой, тоже не стал им мешать.
- Теперь я счастлив! – на мгновение лицо принца вновь исказилось, как от сильной душевной боли, однако уже через минуту он улыбнулся – светло и задумчиво, как после молитвы. – Пожалуй, вот так вот можно и умереть, совершенно не заметив самой смерти. Запах сирени сильнее тлена.
- Что вы хотели мне сказать, ваше высочество? – очень тихо, не отнимая руки от пылающего лица молодого человека, спросил монсеньор.
Герцог снова мечтательно смежил веки.
- А разве обязательно говорить что-то? Представим, что мы любовники. Мы только что были близки, и теперь я с благодарностью целую ваши руки (он осторожно коснулся губами ладони монсеньора – тот вздрогнул, но не убрал руки). Я все время вспоминаю ваш рассказ о пирамидах – людям действительно свойственно все усложнять. Да и не только людям. Если перед нами два пути, мы всегда выберем тот, что опаснее и сложнее. Почему? Мы боимся простоты. В ней нам мерещатся ловушки, какие-то нами же выдуманные обманы и хитросплетения. Вот и я, граф. Я шел к вашему сердцу 10 лет какими-то тайными, извращенными путями, я блуждал в потемках собственных фантазий, я наслаждался то своими сомнениями, то своей дерзостью – вместо того, чтобы… Ах, да что там говорить! Теперь время упущено.
