- Боже мой, - слова, словно битое стекло застряли у меня в горле, я корчился от боли. – Вот, значит, почему, вы бесконечно твердили об этом самом чертовом Шекспире!.. Вот почему он вам…
- Да, mon chere, да, вот почему он мне настолько дорог. Будет Шекспир, и Моцарт, и Петр Великий, и Вольтер… Кровь ангела, влившаяся в людской океан, будет периодически выбрасывать на берег жемчужины. И так, до тех пор, пока время не сделает полный оборот. Тогда ангел вернется, и бог вновь сойдет на землю.
Голос его звучал все глуше и слабее – он стал задыхаться.
Окружающая нас толпа вздрогнула: многие, не стесняясь, плакали. Многие, опустившись на колени, молились.
Дрие, уткнувшись лицом в окровавленный плащ магистра, лежал на земле – сказка, длившаяся 10 лет, закончилась, как бы мучительна и как бы прекрасна она не была.
- Александр, - медленно, пошатываясь, словно пьяный, герцог Лотарингский наклонился над великим магистром, со страхом и какой-то дикой, почти нечеловеческой надеждой ловя взглядом исчезающую прелесть его улыбки. – Почему, Прекрасный?.. Зачем вы это сделали?..
Улыбка монсеньора стала розовой – на губах показалась кровь.
- Отсрочка, - почти беззвучно прошептал он. – Тысяча лет для ангелов – безделица, а для людей – вечность. Пути господни неисповедимы, а будущее многолико, словно камзол великого фокусника со множеством карманов. Кто знает: может быть, за тысячу лет человечество настолько изменится, что у господ, пришедших со звезд, навсегда отпадет желание вмешиваться в его историю. Ну, а пока что…пока…
- Запятая? – улыбнулся сквозь слезы Домиан.
-Да, маг. Нужно просто поставить запятую, раз уж Правила Создания Новой Жизни отрицают точку. Поцелуйте меня, Горуа – я хочу унести на губах вашу любовь.
Его глаза остановились на мне, и пусть их свет медленно и неотвратимо гас, любовь, заключенная в них, великая тайна любви не могла ни исчезнуть, ни умереть.
Я прижался к его губам – со всей нежностью и со всей страстью, на которые был способен. Его губы вздрогнули, отвечая мне, а потом вдруг замерли…
Он стал моим дыханием.
…Когда я очнулся, солнце было уже высоко.
Мы стояли на берегу реки. Граф Монсегюр лежал на дне ладьи, покрытой изумрудно-алым шелком. Домиан, Зингарелла, Мадлен, Виктор д*Обиньи, которого Домиан с трудом отыскал среди раненых, стояли рядом.
Чуть поодаль, на вершине холма стояла Ванда: высоко воздев над головой руки, словно желая обнять поднимающийся над головой огненный шар солнца, она что-то шептала на незнакомом убийственно-певучем языке, напоминающем песню океанских волн, поглощающих выстроенный на берегу чудесный град.
- Верто оли, морто оли, имрэ умен камэн. Если ангел улетает, то он улетает на рассвете – он отдает новому дню свою кровь и позволяет времени катить вперед свои волны.
Рядом, уткнувшись мне в колени мохнатой мордой, тихонько плакала Флер – она наконец-то нашла своего обожаемого хозяина, но она опоздала. Мы все опоздали – нужно было убить солнце прежде, чем оно появится над горизонтом. Может быть, тогда вы бы вновь сказали мне «доброе утро», мой ангел!..
За спиной Ванды с пустыми глазами и серыми лицами стояли Стефан Дрие и герцог Лотарингский. Близнецы-братья, Смерть и Разлука. Им теперь нечего было делить и не за что сражаться. Восходящее солнце украло у них добычу так же, как отняло у меня любовь.
А у подножия холма, закрыв лицо огромными ручищами-жерновами, беззвучно трясся от слез Ярославович. Ирасема и Муххамед-Али погибли в последнем бою.
Ванда сделала знак – Виктор и Домиан спустили ладью на воду.
- Нет! – безжизненно шевельнулись мои губы. – Пожалуйста, нет. Отдайте мне его, или положите меня вместе с ним.
Я рванулся вперед. Чья-то рука, большая и грубая, крепкая и добрая, тут же легла мне на плечо, удержав на месте.
Я поднял глаза – рядом стояла мать Эрика.
- С новым днем нет смысла бороться, юноша, - вполголоса, с легкой хрипотцой сказала она. – Новый день можно только принять, как принимаешь собственное рождение.
Домиан припал лицом к ногам великого магистра, а уже через мгновение решительно и сильно оттолкнул ладью от берега.
- Куда? – беззвучно уронил я. – Куда вы его?
Ванда спустилась с холма и остановилась рядом с нами.
- Ангелов не придают земле, юноша. Ангелы улетают прямо на небо.
Один взмах ее прекрасной руки – и ладья посреди реки вспыхнула, как факел. Алые языки пламени взметнулись до небес, оставляя на солнце свои кровавые росчерки.
Я дико закричал, я рванулся туда, но мать Эрика, крепко прижав к своему плечу мою голову, удержала меня на месте.
- Взгляни, юноша! – с какой-то странной, тихой и светлой, как летний вечер, улыбкой, она кивнула на небо. – Посмотри туда, милый.
Пламя, полыхающее на реке, внезапно вздрогнуло и изменило свой цвет – из алого оно вдруг сделалось пронзительно-белым, почти хрустальным, как…как ладони моего друга!.. Да-да, два языка пламени, две прекрасные белые руки раскрылись, подобно орхидее, по направлению к небу, и прямо из этих ладоней выпорхнула птица.
Вскрикнув, мы все упали на колени.
