Он опять рассмеялся и надел себе на голову венок: цветы и трава с тихим шуршанием сплелись с его волосами – он словно бы только что вышел из сказки.
- Ну, если вы вдруг забудете, я вам напомню, - сказал он и после небольшой паузы добавил тихо и серьезно:
- Я вас везде найду, mon chere, я узнаю вас в любом обличье. Ну, а вы… В ваших жилах – моя кровь, рано или поздно – через века, в другой стране, на другом континенте, в ином теле – она все равно заговорит, и вы вспомните меня. Ведь вы принадлежите мне. А я - вам. Иначе и быть не может.
Я протянул руку и осторожно коснулся отчаянно дурманящих фиалок в его волосах. В полумраке, окутавшем поляну, его кожа светилась, словно лунная дорога в бесконечность.
- Прекрасный мой, - дрожащими от нежности губами прошептал я. – Не думайте о завтрашней битве, не вспоминайте о том, что будет через тысячу лет. Думайте обо мне, о нас, об этой удивительной ночи. Как вы там недавно говорили? «Наша любовь – одна в целом мире, единственная и неповторимая»?
- Да, mon chere, да, - он порывисто и крепко прижал меня к груди так, что мой пульс влился и слился с его пульсом. – Я – ваш, Горуа. Сегодня и всегда, до конца, полностью, без остатка.
И уже через мгновение фиалковые грезы сомкнулись над нашими головами, и мы оторвались от земли. Мы летели куда-то по лунной радуге, словно сумасшедшие ночные облака, и мы безудержно и бездумно, забыв о времени и вечности, любили друг друга под дикими яблонями в дурманящем аромате возрождающихся и умирающих цветов.
Это была самая сумасшедшая и самая прекрасная ночь из всех бесчисленных сумасшедших и прекрасных ночей, которые мы провели вместе с ним. Он был в моих руках то бесплотным королем ночных эльфов, то Гераклом, совершающим свой 13-й подвиг, то льющейся через край самозабвенной и беспредельной, словно ночной океан, страстью. Наши руки, наши губы не знали усталости. Мы то плакали, то смеялись, то грезили, то дурачились… Я упивался его слезами: сладко-горький привкус дикого винограда щекотал небо. Я срывал с его губ искорки смеха, словно желтые нарциссы, я впитывал глазами таинственную негу его черных бриллиантов-зрачков, таких родных и таких далеких!..
А Рассвет наступал, Рассвет приближался – медленно и неотвратимо, словно розовый всадник из Апокалипсиса.
Небо начало светать, и звезды одна за другой гасли на бледном челе небосклона. В это время особо сильно и особо нежно пахли фиалки, но все заглушала сирень.
Я лежал, уткнувшись лицом в его волосы, а он, обнимая, задумчиво гладил меня по голове.
- Я хочу вам сказать, Горуа. Никогда не говорил раньше, боялся, что вы зазнаетесь, а сейчас скажу. У вас чудесные стихи. Что бы не случилось, не бросайте писать, и когда-нибудь… Но это не важно. Сейчас пока что это не важно.
Он поцеловал меня в глаза и, с трудом разомкнув отчаянную цепь моих объятий, принялся одеваться. А я любовался им, не в силах оторвать взгляда от завораживающе неторопливого танца его рук.
- Сейчас вы не похожи ни на ветер, ни на океан. Ни вообще на стихию. Вы – сказка, Прекрасный!..
Он согласно кивнул, с сожалением оставив на земле свой увядший венок.
- Да, вы правы: я – сказка. Сказка, которую придумал этот мир для своего спасения. Когда-нибудь через века один человек скажет бессмертную фразу: «Красота спасет мир». Ах, как было бы хорошо, если бы он хотя бы на тысячную долю оказался прав!..
Сзади зашуршала трава, и затрещал кустарник: поскуливая, повизгивая, подгавкивая от счастья, на плечи великому магистру прыгнула Флер.
- Вот несчастье мое! – граф Монсегюр растерянно рассмеялся, уворачиваясь от настойчивых и мокрых поцелуев своей любимицы. – Откуда ты взялась, девочка? Я же запер тебя вместе с лошадьми… Не иначе разнесла в щепки конюшню! Что же мне с тобой делать?
Собака несколько раз счастливо ткнулась мне в колени и снова принялась скакать вокруг графа.
- Боитесь, что она рванется за вами на поле боя? – спросил я.
- Я не боюсь. Я знаю. Она, бедняжка, последует за мной в огонь и в воду. А я не хочу, чтобы ее подстрелили, как зайца. Прости, милая, но мне придется…
Он быстро опустился на колени, поймал собаку за шею и, глядя ей в глаза, тихо шепнул что-то вроде: «Синь, Флер. Синь, мун, сан».
В то же мгновение могучее тело собаки обмякло в руках графа, словно сдувшийся шарик. Она глубоко и сладко зевнула, нежно, из последних сил провела своим ласковым розовым языком по хрустальной руке великого магистра и вытянулась под деревом, смешно подобрав под себя задние лапы, словно спящий подросток.
Мы вернулись в лагерь.
…Солнце еще не взошло, а наши войска и войска герцога Лотарингского вновь стояли лицом к лицу и друг против друга, словно перед иконой Божьей Матери.
Сражение началось. В бой вступила конница. Помня данное графу обещание, я старался держаться в поле его зрения и обращать внимание не на черные искры в его волосах, а на своих противников.
