Ангелы Опустошения полностью

–  Я не только на это рассчитываю,  – сказал он надевая мне на голову вязаную лыжную шапочку и натягивая ее на самые уши,  – но еще я рассчитываю что ты будешь и дальше помешивать эти яйца как я тебе сказал.  – Он взбил омлет из шести яиц с четвертью фунта масла и сыра и специй, поставил на медленный огонь и заставил меня помешивать столовой ложкой а сам занялся протиранием пропитанного маслом картофельного пюре через сито, на ужин в полночь. Это было очень вкусно. Он показал мне какие-то бесконечно малые фигурки слонов из слоновой кости (примерно с пылинку) (из Индии) и объяснил какие они хрупкие и как один озорник сдул их у него с ладони в баре на прошлый Новый год. Еще он достал бутылку ликера «Бенедектин» который мы пили всю ночь. Ему хотелось чтобы я познакомил его с Рутами. Я знал что ничего из этого не выйдет. Он старомодный французский raconteur и bon vivant[140] ему нужна жена-француженка, и не следует болтаться по Деревне пытаясь склеить тех холодных одиноких дамочек. Но как всегда он держал меня за руку и рассказывал все свои последние истории, которые повторял в тот вечер когда я пригласил его к Жюльену и Нессе выпить. По этому поводу он отбил телеграмму одной своей незаинтересованной любимице где написал что будет пить коктейли в доме «le grand journaliste,[141] Жюльена Лава», но та не появилась. А после того как он рассказал все свои анекдоты Несса пустилась рассказывать свои и Дени ржал так сильно что обсикался, пошел в ванную (он меня за это убьет), выстирал свои трусы, развесил их, хохоча вернулся, рассеянно забыл про них, и когда Несса и я и Жюльен на следующее утро проснулись с затуманенным взором и печальные, то захохотали глядя на широченные всемирные трусы свисающие с их душа —

–  Это кто такой здоровый их носит?

Но недотепой Дени не был.

В огромном вигоневом пальто Дени с лыжной шапочкой надвинутой на уши, по холодным кусучим ветрам декабрьского Нью-Йорка, Ирвин с Саймоном подвели меня к «Русской чайной» на встречу с Сальвадором Дали.

Тот сидел уперев подбородок в изразцовую рукоятку изящно украшенной трости, голубую с белым, рядом со своей женой за столиком кафе. У него были нафабренные усики, тоненькие. Когда официант спросил его чего он хочет тот ответил:

–  Один грейпфрут… роозовый!  – а глаза у него были большие и голубые как у младенца, настоящий oro[142] испанец. Он сказал нам что ни один художник не велик пока не заработал денег. Он что – говорит об Уччелло, о Гьянондри, о Франке?[143] Мы даже не знали что такое деньги на самом деле или что с ними делать. Дали уже прочел статью о «мятежных» «битах» и ему было интересно. Когда Ирвин сказал ему (по-испански) что мы хотим встретиться с Марлоном Брандо (который питался в этой «Русской чайной») тот ответил, взмахнув в мою сторону тремя пальцами,

–  Он прекраснее М. Брандо.

Мне стало интересно почему он так сказал но вероятно со стариной Марлоном у него произошла размолвка. Однако имел в виду он мои глаза, голубые, как и у него самого, и мои волосы, черные, как и у него, и когда я заглянул в его глаза, а он заглянул в мои, мы не смогли выдержать всей этой печали. По сути, когда мы с Дали смотрим в зеркало, оба не можем выдержать всей этой печали. Для Дали печаль прекрасна. Он сказал:

–  Как политик я роялист – мне бы хотелось видеть возрождение Испанского Престола. Франко[144] и остальных вон – Вчера ночью я закончил свою последнюю картину и самым последним штрихом там стали лобковые волосы.

–  В самом деле?

Его жена не обратила абсолютно никакого внимания на эту информацию как будто все так и надо, как оно собственно и есть. Когда вы замужем за Дали с его лобковой тростью, ah Quoi?[145] На самом деле мы очень подружились с его женой пока сам Дали разговаривал на ломаном французско-английско-испанском с сумасшедшим Гарденом, который делал вид что (и в самом деле понимал) понимает его речь.

–  Pero, qu’est ce que vous penser de Franco?

–  C’est nes pas’d топ affaire, топ homme, entiendes?[146]

Меж тем, на следующий день, старый Дени, не сам Дали конечно но тоже ничего, приглашает меня зашибить 4 доллара втаскивая газовую плиту на шестой этаж – Мы гнем себе пальцы, рвем себе запястья, поднимаем плиту и идем шесть этажей вверх в квартиру к голубым, и один из них, видя как из запястья у меня течет кровь, смилостивился и намазал мне его меркурохромом.

Подходит Рождество, и Рут Валер осточертел дедушка приславший ей целый переносной телевизор, я направляюсь на юг снова увидеться с мамой – Рут целует меня и любит меня на прощанье. По пути туда я планирую навестить Рафаэля дома у Варнума Рэндома поэтического консультанта Библиотеки Конгресса – какой бардак! Но зато как смешно! Даже Варнум должен это вспоминать с ликованием ужаса. Такси с вокзала завозит меня в пригороды Вашингтона Округ Колумбия.

Я вижу роскошный дом с пригашенными на ночь огнями и звоню в дверь. Отвечает Рафаэль со словами