— Объявится — так объявится. Пусть это будет нашей с тобой головной болью — нашей, а не начальства. Наверху им в такие детали входить не нужно, пусть спят спокойно. Официально ты его личное дело закроешь, ну, а я буду держать ухо востро. Если вдруг когда-то Замоскворецкий засветится — ликвидируем тихо и быстро. Тогда опять-таки все будет соответствовать твоему рапорту. Нужно решать проблемы по мере их появления. Чего сейчас-то ломать голову? В конце концов, может, он действительно утопился? Точного ответа нет. Пойми, так мы убираем дамоклов меч, висящий над твоей головой. В УСБ вопросов не возникнет, а значит, все будет шито-крыто. И заметь, Антон Петрович, я тебе это предлагаю исключительно из товарищеской солидарности. А ты, конечно, можешь продолжать играть в донкихотство. Но пойми, тебя ведь в органах держат, как живой пример молодому поколению. Ты — живая легенда! Хочешь опростоволоситься на такой ерунде?
— Понимаю. Чего уж там... Значит, будем опять считать Замоскворецкого трупом, — сокрушенно качал головой седой генерал. — А я вот, видимо, окончательно старею, сам превращаюсь в труп и на роль живой легенды больше не тяну. Год назад в нашей операции была использована племянница моего друга. Мы с ним знакомы еще по погранвойскам, боевое крещение вместе принимали и, можно сказать, помазаны одной кровью. Я не знал, что она его родственница. Так получилось, что по непредвиденным обстоятельствам в ходе операции ее инфицировали СПИДом. Теперь она умирает. А я... — Антон Петрович прервался, — не могу своему другу смотреть в глаза. Я ведь не сказал ему правду. Не имел права сказать. Он, ничего не зная о моей прямой причастности, обратился ко мне за помощью. А что я могу? Я же не Господь Бог. Меня вопрос мучает: может, мне открыться, покаяться перед другом?
— Не боги горшки обжигают. Не серчай, Антон Петрович. Про твоего друга и его племянницу я все знаю. Работа у нас такая — все знать, мы же ФСБ в квадрате. Ты правильно поступил.
Глава тридцать первая
ЖИВОЙ ЖУРНАЛ/LIVE JOURNAL: INOK (4)
Прелесть
Когда мы идем и кажется, что все хорошо. Когда мы считаем себя чистыми и достойными общества чистых. Когда мы уверенно чеканим духовный шаг. Тогда... незаметно приходит она. Ее бледные щеки восторженно румяны, ее губы все время что-то шепчут, глаза отстраненно улыбаются, уши не слышат, что говорят окружающие. От нее веет жутью. Ее объятия смертельны.
Ее имя — прелесть.
Что такое прелесть? — Это лесть в превосходной степени. Духовный самообман, завышенная самооценка, гордоумие — грех ума, самомнение — болезнь души.
Как спастись от прелести? Для начала признать себя больным прелестью. А потом — хорошо известное, но всегда новое — покаяние, кротость, смиренномудрие, плач о себе и страх Божий, исполненный надежды.
Вот наглядная картинка из «Пролога»:
«Жили в одном монастыре отец с сыном. Отец возмечтал о своих духовных достоинствах и впал в самообольщение. Многократно являвшегося ему беса он принимал за светлого ангела. Когда враг увидел, что этот монах в его руках, то предложил ему закласть сына в жертву Богу, за что он (отец), якобы сподобится такой же чести, как Авраам. Безумный отец внял диавольскому наущению и начал готовить веревку и точить нож. Хорошо, что сын вовремя заметил это и спасся бегством».
Господи, избави нас от прелести.
Отблеск ада или О самопознании
На днях М., 45-летняя дочь одного уважаемого протоиерея, сказала мне: «Я иногда видела в ваших глазах что-то ужасное, просто отблеск ада, но я не могла понять, почему это у вас. Теперь, когда я прочла некоторые ваши стихи, я поняла — вы видели ад... но он вас не поглотил».
М. меня удивила. Никогда не думал, что в моих глазах можно увидеть такое. Теперь для меня кое-что прояснилось...
Воистину, век живи — век познавай себя.
Дай Бог, чтобы ад действительно меня не поглотил.
Императрица
– Она плачет?
– Нет, она говорит.
– Не надо... я понял.
(«Юнона и Авось»)
Жена правителя одной шестой части земли писала в 1910 году:
«Подвиг без смирения суетен. Смирение — предтеча любви... смирение привлекает к любви, то есть к Самому Богу, потому что Бог есть любовь».
Сначала ее мужа фактически лишили короны и одной шестой части земной суши, потом их вместе с детьми лишили жизни, но их не лишили любви, потому что Бог есть Любовь.
– Она плачет?
– Нет, она говорит.
– Не надо... я понял.
Через тюремную стену...
Среди тех, кто мне пишет, есть группа людей, особенно мне дорогих. Это бывшие смертники, да и вообще заключенные. С одной зоны в России, где находятся помилованные смертники, ко мне приходят письма сразу от нескольких человек. Пишут из других зон и «простые» заключенные. Обращение каждого из таких людей к вере — это реальное чудо наших дней. Про каждого из этих людей можно было бы написать книгу... Мне нравятся эти люди за выстраданность их слов и мыслей. Может быть, я так расположен к ним потому, что испытываю чувство вины перед ними, ведь я не лучше их, хотя сейчас на свободе.
