Английская портниха полностью

В оранжерею вошел солдат, куривший под деревом. Ада точно не могла сказать, но он походил на того охранника, что обнаружил ее на каменной лестнице нескольким ночами ранее. Тогда она не заметила, насколько он молод. Он еще не брился, и кожа у него была гладкая, как у мальчишки. Он мог бы быть ее младшим братом. Ада выдернула руку, положила ее на плечо герра Вайса, притворяясь, будто успокаивает его.

— Ганс, — сказал герр Вайс, — ты прикажешь ей учить меня английскому. Каждый день.

Ада не смела встретиться глазами с солдатом. Ее трясло, она сжала кулаки, чтобы не выдать дрожь. Даже такое обычное дело, как разговор, грозило ей опасностью. Сейчас он набросится на нее. Заорет по-немецки. Может, слов она и не разберет, но смысл уловит в точности: Я здесь распоряжаюсь, жить тебе или умереть.

Солдат пожал плечами, сказал что-то, герр Вайс ответил. Солдат щелкнул каблуками, поднял руку:

— Хайль Гитлер!

— Хайль Гитлер.

— Он должен получить согласие от коменданта, — пояснил герр Вайс. — Но вы, сестра Клара, будете приходить ко мне по вечерам, после работы. Мое маленькое хобби не должно мешать вам исполнять свой долг перед рейхом. — Он вскинул руку: — Хайль Гитлер.

Ада замялась. Он явно ждал, что она ответит тем же. Но она не смогла, не пересилила себя. И потом, по вечерам после работы она так устает, страшно устает. Но Ада понимала: это приказ. Профессор снова взял ее руку, пожал и провел большим пальцем по ее ладони.

Рождество 1940-го давно миновало. Запомните этот день, говорила сестра Бригитта. Мы должны помнить этот день. Начался следующий год, 1941-й. Ада не уставала поминать добрым словом сестру Жанну за ее полноту. На восьмом месяце беременности одежда покойной монахини стала Аде почти впору, хотя она удивлялась, как такое могло произойти. Ела Ада даже не за одну, не то что за двоих. Капустный суп. Разок-другой кусочек сыра, что совал ей герр Вайс. Но из добрых ли побуждений? Два дня назад по пути в гостиную герр Вайс обнял Аду за талию, он рассказывал ей о люфтваффе, о бомбежках Лондона и особенно Сити. Холодными ясными ночами в январе каменные церкви светятся словно призраки, и летчики выпускают снаряды, озаряющие улицы. От Сити было недалеко до дома, ее дома; впрочем, об этом своему спутнику Ада не сообщила. Одна шальная бомба — и все кончено. Всего одна. Они подлетают к Сити с верховьев реки? Или с низовьев? Герр Вайс не знал.

Догадывался ли он о ее положении, когда оглаживал ее талию? Огромной Ада не была. По словам сестры Бригитты, в первый раз женщины не раздаются чересчур и беременность не бросается в глаза. Слава богу. Ада выскользнула из-под руки герра Вайса, когда ребенок начал пинаться.

Ему тоже хотелось есть? Но ему наверняка хочется еще и жить, этому мальчонке. Иначе он не цеплялся бы так за свою жизнь. Он еще не родился, а на его долю уже выпало столько бед. Тревога молотом стучала у нее в голове, пожирала ее, будто алчные черти на Страшном суде.

— Господь нас не оставит, — повторяла сестра Бригитта.

У Ады не было веры сестры Бригитты. В стойкости она ей тоже уступала. Мне не хватает мужества, с грустью признавала Ада. Каждый день мог оказаться последним, и это держало ее в страхе. Трудно ли не угодить придирчивому охраннику или сболтнуть лишнее в разговоре с герром Вайсом? Иногда он выказывал норов. Британцы бомбили Бремен, сказал он ей. Мы отомстим. А иногда бывал мил и приятен. Если не смущал ее, когда долго не выпускал ее руку из своей или касался тростью ее ноги выше, чем позволяли приличия. Ей надо следить за собой. Жизнь и смерть на весах. Им не позволяли об этом забыть.

Она уже придумала имя ребенку — Томас. По-немецки это имя пишется так же, как и по-английски, разве что читается иначе. Малыш Томас, Томмикин. Она понимала, ей нельзя любить его, ее маленького Томихена. Если он родится слабым или даже мертвым, она будет горевать, но не сожалеть. Но что, если он родится крепким и здоровым, что тогда? Она старалась не думать об этом, но попробуй-ка не думать. Лежа по ночам, она чувствовала его локоть или коленку, икала вместе с ним, знала, когда он спит, а когда бодрствует. И вопреки желанию она проникалась любовью к этому нерожденному младенцу. Все хорошо, шептала она ему, гладя живот. Все будет хорошо. Я позабочусь о тебе. Ее ребенок, другая новая жизнь, что будет петь, надеяться и любить. Среди смерти и тьмы он был ее счастьем, ее будущим. Больше у нее ничего не было. Она не могла просто отмахнуться, вымести его вон, как мусор. Она любила своего ребенка, дитя Станисласа, их дитя.

В тот февральский вечер она почувствовала себя плохо.

— Я что-то не то съела. Живот крутит.

С завтрака у нее маковой росинки во рту не было. Ее слегка лихорадило. Ребенок спал, вольготно устроившись на ее мочевом пузыре. Спал он уже двое суток, хотя в животе у Ады творилось бог знает что. Он готовится, пояснила сестра Бригитта. Собирается с силами.