Она еще никому не рассказывала, почему она оказалась в этом доме, всей истории, полной и правдивой, даже самой себе. И теперь не знала, как приняться за этот рассказ. Прошло столько лет.
— Немцы пришли, — начала она.
— Где вы были в это время?
— В Бельгии, в Намюре. —
— А дальше?
— Они забрали нас. Британских монахинь. Привезли сюда приглядывать за стариками. Только герр Вайс… — она ощутила, как его пальцы, искореженные артритом, цепляются за ее руку и тянут ладонь к мошонке, — отправил меня в этот дом.
— Шикарное логово. Приличное жилье, — поправился сержант. — Вы сюда точно не добровольно прибыли?
— Добровольно? Меня заставили.
— Понимаете, сестра, — смягчился сержант, — я должен удостовериться, что вы говорите правду.
— И мой ребенок, — перебила Ада. — Я потеряла моего ребенка.
Сержант отодвинулся от нее на шаг:
— Вроде все совпадает. Те другие монахини говорили примерно то же самое.
— Мой ребенок у фрау Вайс, — твердила свое Ада.
— Конечно, сестра, — успокаивающим тоном поддакнул сержант.
— Они все уехали. Все до единого.
На секунду сержант впился в нее взглядом, потом улыбнулся:
— Так как вас зовут?
— Сестра Клара.
— Вот что, сестра Клара, озадачили вы меня. Давайте-ка мы вас попридержим, пока не убедимся, что вы вправду заключенная, а не немчура какая-нибудь, что выдает себя за англичанку, и не предательница, обгадившаяся с испугу, простите за выражение. — Он опять протянул ей шоколадку: — Не передумали? (Ада помотала головой.) В лагере монахине не место, — продолжил сержант. — Я не могу послать вас туда, к другим пленным. И поверьте, леди, вам там не понравилось бы. — Он задумчиво прищурился. — Те мюнхенские монахини… — Сержант выпятил нижнюю губу. — Можете назвать их имена?
— Сестра Бригитта, сестра Агата, — перечисляла Ада, — сестра…
— Сестра Бригитта, ага, — не дослушал ее сержант. — Она у вас за главную, да? Говорит одна за всех. А знаете, сестра Бригитта заявила, что они остаются там, где они сейчас. Не могут бросить стариков. Война ли, мир ли, им без разницы. Они служат Господу, в этом их призвание. — Сержант поднял ладони вверх и закатил глаза. — Так почему бы не вернуть вас к товаркам? Ваши данные мы запишем попозже.
— Когда я смогу поехать домой? — спросила Ада. — Я должна найти моего ребенка. Его взяла фрау Вайс.
— Конечно, конечно. — Сержант обернулся к одному из солдат: — Отвезешь ее на джипе. — Он ткнул пальцем в швейную машинку: — И прихвати это, если уж ей так хочется. Я велю Бателли сопровождать ее.
Солдат, тот, что сопровождал Аду в комнату, усадил ее в джип, враждебная ухмылка не сходила с его лица. Сверху и над бортами джипа был натянут брезент. Аде определили место на заднем сиденье, спиной к откидной стенке кузова. Солдат со стуком поставил у ее ног швейную машинку, выдал одеяло и зашагал в дом. Повернув голову, Ада смотрела на дорогу. Дымовая завеса, поднимаясь в небо, сгущалась до черной тучи. К запаху гари и резины примешивалась едкая вонь взрывчатки.
Другой солдат забрался в джип и сел рядом с Адой. Молодой, с густыми черными волосами и темно-карими глазами, он казался дружелюбнее прочих.
— Сестра, — улыбнулся он, — меня зовут Франческо, но все кличут меня Фрэнк. Я тоже католик. Мне приказано позаботиться о вас.
Ада не смотрела на него, она не отрывала взгляда от брезентовой боковины. Брезент выцвел на солнце, провис под дождем, глазки для веревок заржавели, сами веревки побурели. Я не монахиня. Вот что ей надо было сказать. Не сестра Клара. Не католичка. Больше нет. Я — ничто. Она опустила глаза на свои руки с проступившими венами, на костяшки пальцев, острые, как сколы на камне. Огрубевшая кожа, ногти, изгрызенные до мяса. Все, что от нее осталось. Кости и жилы. Полый каркас.
Водитель завел джип, и они покатили по разбитой дороге, обгоняя армейские грузовики с зеленым камуфляжем, заляпанным грязью. Слева большое здание, рухнувшее от попадания бомбы, дым и пыль витали над обломками, дальше искореженные останки поезда и железнодорожное полотно, выгнувшееся, как платяные плечики.
— Да уж, — прокомментировал Фрэнк, — мы попали в самую точку. В крупный оружейный склад. Полыхало, как на Кони-Айленде Четвертого июля.
Когда это случилось? Прошлой ночью? Или в прошлом месяце?
Фрэнк достал пачку сигарет («Оулд Гоулд», — прочла Ада) и закурил. Последний раз Ада курила кислый французский «Голуаз» в Париже со Станисласом много лет назад.
— Можно мне одну? — попросила она.
— Не думал, что сестры курят, — смутился Фрэнк. — Вы точно хотите сигарету? — Ада кивнула; приподняв брови, он передал ей пачку: — Сдается, вам это сейчас не повредит. — И подмигнул: — Я не скажу матушке-настоятельнице. Он поднес зажигалку к ее сигарете. Ада глубоко затянулась. Табак был плохим и лип к языку. Горячий, словно шероховатый дым наполнил ее легкие. Ада закашлялась, наблюдая, как дым струится из ее носа.
