Английская портниха полностью

— Все о’кей, сестра, — успокоил ее Фрэнк, — это наши.

По той короткой и такой давней поездке в грузовике город запомнился ей совсем другим. Надо полагать, они достигли центра Мюнхена.

Дом для престарелых сохранился. Ворота и каменная ограда исчезли, и сад напоминал чистое поле, но Ада узнала здание. Фрэнк помог ей спуститься на землю, взял сумку сестры Жанны и швейную машинку.

— После вас, — сказал Фрэнк, предлагая пройти в дом.

Ада побрела к крыльцу, толкнула дверь, вошла в холл с шахматным полом. Сестра Бригитта была уже там.

— Сестра Клара. — Монахиня двинулась ей навстречу, раскрыв объятия. Ада упала ей на грудь, и сестра Бригитта обняла ее и крепко прижала к себе. — Хвала Господу, — повторяла монахиня, — хвала Господу.

Одежду сестры Жанны монахини сожгли, как и одежду Ады.

— Вы не обязаны ничего возвращать, — сказала сестра Бригитта, сажая Аду в постели и взбивая подушки. — А теперь ложитесь и хватит нервничать.

— Герр Вайс? — спросила Ада. И увидела, как он входит в комнату, постукивая тростью, и ложится рядом с ней.

— Герр Вайс? Скончался, упокой Господь его душу.

Угнобь Господь его душу.

— А швейная машинка?

— У вас под кроватью. Никто ее не тронет.

(«Не перечь ей, — случайно подслушала Ада разговор сестры Бригитты с сестрой Агатой. — Нервное истощение».)

Война по-настоящему закончилась. Гитлер мертв. Германия сдалась. Ада лежала в постели под мягким пуховым одеялом. У фрау Вайтер было такое же. Federbetten. Ада не верила, что под столь легким покровом можно согреться, и ошиблась: до чего же ей сейчас тепло и уютно. Кровать Ады стояла в большой светлой комнате, окна выходили в сад. Охранники исчезли. Ада видела лишь ветвистую березу, закипевшую молодой листвой, и двух стариков с пледами на плечах: они семенили по саду, опираясь на сестру Жозефину. Ростом монахиня была выше стариков, а ее апостольник сиял свежестью и белизной. Чудо, что они выжили, и не только эти старики, но и сестра Тереза, перебиравшая четки скрюченными неподатливыми пальцами и тихо похрапывавшая по ночам. В комнате было шесть кроватей по числу монахинь. Настоящие кровати, на ножках, со спинками и постельным бельем, слегка протершимся посередине и обтрепавшимся по краям, но чистым. Монахини просыпались на рассвете, читали молитвы и расходились по своим делам, оставляя Аду дремать в тишине и покое.

Как только Ада встанет на ноги, сразу примется искать Томаса. Он должен быть здесь, где-то поблизости. Ада написала домой: «Дорогие мама и папа, надеюсь, вы здоровы. Ну и задали же вы перцу мистеру Гитлеру!» Она представила их лица, когда они получат письмо. Весть мигом разлетится по округе. Конверт с иностранной маркой. Соседям будет о чем посудачить. Держу пари, это от Ады. На что спорим? «У меня все хорошо». Не нужно их волновать. Они и так натерпелись за эти годы. «Здесь со мной много всякого приключилось». Упоминать о Томасе пока не стоит, рановато. «Расскажу обо всем, когда вернусь домой, что произойдет очень скоро, я надеюсь. Ваша любящая дочь Ада».

— Фрэнк спрашивал о вас сегодня. — Сестра Бригитта поставила поднос с суповой тарелкой Аде на колени. — Он появляется дважды в неделю, привозит нам продукты. Вы ему приглянулись, так я считаю.

Ада улыбнулась. Фрэнк был симпатичным.

— Можно мне зеркало? — попросила Ада.

— Нет, нельзя, — отрезала сестра Бригитта. — Сперва выздоровейте. — Она присела на край кровати, и Аде пришлось ухватить поднос, чтобы тот не упал. — Знаю, вы не монахиня, сестра Клара, но мы гордимся вами. Мы все у вас в долгу. Как ваше настоящее имя?

— Ада. Ада Воан.

Беззвучно она повторяла имя снова и снова, много раз. Вот кто она такая, Ада Воан. Она не произносила этих слов с… с какого времени? Загибая пальцы, Ада пересчитала годы. С тех пор как попала в немецкий плен. В 1940-м. Пять лет, почти день в день. Она опять станет Адой, станет самой собой, вернется в родной дом, к нормальной жизни. Портниха extraordinaire[58]. Она сможет включать свет когда захочет, носить капроновые чулки, мыть голову. Надо поинтересоваться, что сейчас в моде. Будет танцевать. Встретит хорошего парня и заживет своим домом. Она и Томас. Ее маленькая семья. Ее надежда.

— Что ж, Ада, — улыбнулась сестра Бригитта, — не помышляли ли вы о том, чтобы принять обет?

Не сумев сдержаться, Ада рассмеялась. Суп выплеснулся из тарелки на поднос.

— Наверное, нет, — подытожила сестра Бригитта.

— Наверное, нет. — Ада помешала суп ложкой. Собралась с духом: — Когда мне станет лучше, сестра Бригитта… — она запнулась, подбирая слова, — я должна найти Томаса. Вы мне поможете?

Сестра Бригитта сидела к ней вполоборота. Она постарела за эти военные годы, заметила Ада, вокруг рта прорезались глубокие морщины.

— Не тешьте себя надеждой, моя дорогая, — сказала монахиня спокойным деловитым тоном. — В войну творились страшные вещи. Мы еще не все знаем. Прошу, ешьте суп. Понемножку и часто.

— Не хочу. — Ада протянула ей поднос.

— Я настаиваю. Вам нужно набираться сил. Физических и духовных.