Аракчеев не пустил в эту комнату ремонтников и дизайнеров. Он оставил этот уголок дома нетронутым. Вероятно, здесь всегда располагался кабинет – сначала личный, хозяина усадьбы, а потом кого-то из музейного начальства. И потому в комнате царил особый старинный уют с легким привкусом бюрократии.
В глаза первым делом бросился богатый камин с чугунным литьем. Нерабочий, холодный. Напротив обосновался допотопный письменный стол на массивных тумбах. Столешница покрыта зеленым сукном, на сукне – лист стекла. Под стеклом разложены пожелтевшие бумажки и черно-белые фотографии. У края стоит лампа под зеленым абажуром. Идеальное место для работы писателя, ученого или политического деятеля начала двадцатого века.
За столом возвышается спинка кожаного кресла, изрядно потертого, в царапинах, из которых торчат белые нити набивки.
На крашеной бледной краской стене над столом висит большая карта. Марианна сначала удивилась: Россия на ней имела непривычные очертания, но потом поняла – это карта СССР, страны, где родились ее бабушка и мама. Как и многое другое в этом кабинете, карта была древняя и местами выцветшая. Там, где плотная глянцевая бумага порвалась от ветхости, были наклеены полоски скотча.
Вдоль остальных стен – шкафы со стеклянными дверцами. Полки внутри забиты толстыми папками, альбомами в кожаных переплетах, картонными коробками, громадными амбарными книгами.
– Пап, тебе бы ремонт тут сделать, – заметила Даша, изучая облупившуюся краску на стене. – И мебель другую, поновее.
– Ты так думаешь? Но мне нравится именно эта, – сказал Петр Аркадьевич спокойно, но с ноткой обиды.
– Как интересно! – воскликнула Марианна. – Как в музее!
– Это и есть кусочек музея. Тут был кабинет директора. Звали его Людвиг Александрович Байер, из этнических немцев он... В детстве я часто приходил к нему в гости. Он меня не прогонял. Давал разные мелкие поручения, работу по музею – там приколотить, тут пыль протереть, рассортировать документы и прочее. Рассказывал много интересного. И вообще... отличный был человек.
– Это он ваш старый друг, о котором вы говорили? Который вам помог?
– Он самый. Идите сюда. Вот его фотография. А рядом – я в двенадцать лет.
Марианна подошла к столу. Аракчеев встал рядом, их плечи соприкоснулись.
Лицо у него было сосредоточенное и печальное.
– Смотрите, – повторил он и дотронулся указательным пальцем стекла, под которым лежала черно-белая фотография.
Долговязый мужчина в черном костюме и широком галстуке смотрел в камеру, прищурив близорукие глаза. У него был высокий лоб с залысинами и длинное лицо, на котором застыло растерянное выражение, как у человека, которого застали врасплох.
Руку он положил на плечо невысокого подростка. Только по глазам Марианна признала в нем Петра Аркадьевича – тогда еще Петьку, Петрушку! У двенадцатилетнего Петьки был пристальный и очень взрослый взгляд. Этот взгляд не изменился за годы.
У того Аракчеева двадцать с лишним лет назад было худющее, недокормленное тело, острые локти и сбитые коленки. Его волосы давно не видели парикмахера. Кажется, они вообще не были знакомы с парикмахером. Челка была подстрижена неровно и падала на один глаз. За ушами и на шее торчали вихры.
Он стоял, независимо сунув руки в карманы, насупившись и выдвинув нижнюю челюсть вперед. В углу рта запеклась ссадина.
Мальчишка с характером. Петька- хулиган, Петька-бандит и гроза соседей. Типичный неблагополучный подросток в грязной футболке, мешковатых шортах и драных кедах.
У Марианны сжалось сердце, когда она осознала, что мальчик Петрушка действительно не получал достаточно пищи. За ним не следили, его одежду никто не стирал, и никто не интересовался его успехами в школе.
Кроме этого высокого нескладного мужчины.
– Папа, это ты? – в голосе Даши звучало потрясение. – Вообще не похож. Ничего себе, какой ты был! А ты чего такой чумазый? И лохматый? Ага, а сам меня постоянно ругает, что я не умываюсь и не расчесываюсь! А это что за дядька рядом с тобой? Твой папа или тот… Людвиг?
– У меня не сохранились фотографии твоего дедушки. Да, это мой друг и наставник Людвиг Александрович. Он меня многому научил, – Петр Аркадьевич улыбнулся воспоминаниям и легонько погладил пальцем стекло. – Научил любить чтение. Любить историю и математику. Жить по расписанию. Выполнять задание сразу, как только его получаешь, не откладывая на потом. Добиваться поставленной цели. Он был строгий, но мировой мужик.
– Он умер?
– Уехал из Лопухово в конце девяностых. Да, наверняка умер. Со здоровьем у него было неладно. Музей закрыли, его отправили на пенсию. Это его подкосило.
– Жалко, – сочувственно сказала Даша.
У Марианны внутри тоже все сжималось от жалости – к Дашиному отцу. Ну и путь он прошел! Ну и жизнь у него была! Она увидела лишь крохотный ее кусочек – секунду летнего вечера двадцать три года назад. Но этот кадр рассказал ей о многом. И что еще было за ним? Какая история? Ей очень хотелось узнать о жизни Петра Аркадьевича больше. Но она видела, что он не желает говорить об этом в присутствии Даши. Потому что он перевел разговор на другое:
