Это различие весьма интересно: оно возникло в период, когда некоторые тенденции, начавшиеся не менее как восемьсот лет тому назад, получили максимальное развитие; при всём различии тогдашних и современных условий результаты этого развития ныне могут быть использованы вследствие изумительной гибкости английского права.
Мы уже указывали ранее, что земля интересовала королевских юристов и суды в эпоху, называемую феодальной, т. е. продолжавшуюся с нормандского завоевания до войн Белой и Алой Розы, с точки зрения не экономического, а только политического ее значения. Коротко говоря, формирование профессионального войска и обязанность служить королю на войне и в совете основывались на владении феодальных ленников землей или, как говорили, на «испомещении» (seisin) их на земле.
Составление кадастра, названного книгой Страшного Суда (Domesday Book), и создание реального иска (real action) первоначально преследовали именно эту цель. Несомненно, что феодальные вассалы не только считали свои феоды не только средством нести военную и другую службу, но были заинтересованы в них как в источнике дохода, который давал средства существования им самим и их семьям.
Но последнее не интересовало королевские суды общего права. Их учение и их практика касались только разрешения вопроса первостепенной важности о том, кто «испомещен» должным образом на данном участке для того, чтобы казначейство могло требовать с этих лиц той службы и тех пошлин, для несения которых земли были вписаны в книгу Страшного Суда. Все остальные вопросы их не касались.
Но были другие лица, которых гораздо больше интересовала экономическая сторона землевладения, чем политическая. К ним относятся известные «нищенствующие братья», принадлежавшие к церковному ордену нищенствующих (Mendicant Order), который появился в Англии в тринадцатом веке и нуждался в земле для строения на ней церквей, больниц и школ. Они стали испытывать разного рода затруднения. Прежде всего они дали обет бедности, а бедность едва ли совместима с землевладением. Они не были воинами, тем более воинами какого-нибудь земного полководца, а землевладение, во всяком случае землевладение феодальное, предполагало военную службу. Кроме того, в Королевском Совете начался ропот по поводу перехода земель под «мертвую руку» («mortmain»), т. е. в руки церковных учреждений. Поэтому монахам пришлось действовать с осторожностью; в своих разнообразных попытках разрешить эти трудности они напали на мысль передавать земли или отдавать их в держание мирянам, т. е. землевладельцам обычного типа, для пользы или надобностей церкви. Эта мысль быстро получила распространение; в конце XII века новый парламент утвердил статут, который перечислял многочисленные неудобства, возникшие из практики «передачи земли для ее использования». Такая передача производилась всевозможными людьми и преследовала недобросовестные цели; с ее помощью стремились главным образом избегнуть платежа тяжелых феодальных пошлин и освободиться от сознательно сделанных долгов.
Дело заключалось в том, что в момент принятия статута ни один светский суд не признавал прав существования cestui que use или бенефицианта, который имел интерес в пользовании землей или выгодами от нее. Такие явления вообще не входили в поле зрения судов общего права. Как уже говорилось, их касался лишь вопрос о том, кто сидит на земле (т. е. «испомещен» на ней).
Но такое положение вещей нарушало интересы всех заинтересованных лиц. С одной стороны, оно препятствовало кредиторам cestui que use или бенефицианта обращать взыскание на его землю, а его господину мешало взыскивать феодальные пошлины в случае смерти бенефицианта, так как с точки зрения судов общего права бенефициант не имел земли. С другой стороны, если феодальный держатель или человек, «испомещенный» на земле, отказывался выполнить свои обязанности доверительного собственника, то бенефициант действительно оказывался без земли, т. е. не мог извлечь выгод из предмета доверительной собственности.
Вероятно, давление, оказываемое церковными судами в таких скандальных делах, как нарушение доверительной собственности (может быть даже гарантированной присягой) в интересах церковного землевладения, само по себе было достаточно для предупреждения серьезных нарушений доверительной собственности. Но когда практика «предоставления земли для пользования» распространилась на чисто семейные соглашения, то, очевидно, возникла потребность в предоставлении лучшей защиты, тем более, что королевские суды обнаруживали все большее недовольство вмешательством церковных судов в земельные дела. Как бы то ни было, мы видим, что к концу четырнадцатого века канцлер стал давать в своем суде справедливости принудительную силу доверительной собственности и правам пользования в отношении не только земли, но и движимости, быстро создавая новый вид собственности, именно «справедливой собственности», которая хотя игнорировалась судами общего права, но энергично защищалась Канцлерским судом, с его возрастающим влиянием.
