Но не знал Моисей Аронович, что именно Павел Белгородцев, этот сидящий сейчас перед ним парень, и выдал властям всю шайку, занимавшуюся воровством и копчением рыбы. Жертвуя собственным отцом, Павел надеялся на то, что этим искупит свою вину перед Анкой, что ему снова удастся покорить сердце зеленоглазой красавицы, родившей от него ребенка. Но он ошибся. Анка выгнала его из своей хаты. Тогда Павел бросил колхоз и сбежал из родного хутора. Моисею же Ароновичу он расписывал дело совсем иначе:
— …Дышать на хуторе стало нечем… Хочешь ты в колхоз или не хочешь, тебя не спрашивают… Загоняют всех подряд, как стадо баранов… А на черта мне их колхозы… Я хочу быть хозяином… А хозяиновать не дают! На словах у них власть народная… Свобода!.. А на деле какая-нибудь потаскуха мокрохвостая командует тобой…
Зальцман, то поглаживая ладонью лысину, то почесывая пальцем рыжеватую бороду, смотрел на Павла сквозь очки в металлической оправе немигающими, с мутным свинцовым отливом, холодными глазами. Внимательно выслушав все до конца, сказал:
— Смелый ты парень, но… неосторожный.
— А кто может подслушать нас?
— Здесь — никто. А если где-либо в другом месте поведешь ты подобные речи?
— Я не дурак. Знаю, где и что можно говорить.
— Но меня-то ты ведь не знаешь?
— Отец знал вас… Он с плохими людьми не водился.
— Кто же, по-твоему, плохие и кто хорошие? — прощупывал Зальцман гостя.
— Хорошие те, кому нет жизни при Советах.
«Горяч… — подумал Зальцман. — Но из него можно сделать полезного человека…»
А вслух сказал:
— Зря кипятиться не следует. Не ты один обижен. Сколько лет ношу я в сердце горькую обиду, а молчу. Терплю… Если бы не революция в России, я миллионером был бы. У моих родителей отняли большое состояние, а я у них был единственным наследником… Все пошло прахом: и сахарный завод, и фабрика халвичная, и ювелирный магазин, и собственные дома доходные в Киеве и Одессе. А я вот… мастеровой. Видишь, какие мозоли на руках?.. Гну спину на чужого дядю, а терплю. Не болтаю зря что и где попало. Не забывай, парень: «язык мой — враг мой»…
— Понимаю, — буркнул Павел.
— Очень хорошо, что понимаешь. И душу свою раскрывать можно перед тем, кому доверяешь как самому себе.
— Это верно.
— Я знал твоего отца как человека состоятельного, порядочного, поэтому всегда готов помочь тебе.
— Благодарствую, Моисей Аронович.
— Хочешь быть токарем? Выучу. Поступай в мой цех учеником.
— А как же с морем? Без него мне жизни нет.
— И на Косе и здесь море одно и то же. Можешь каждый день любоваться им.
— А ежели не утерплю, тогда цех бросать? Вы знаете, Моисей Аронович, что кто сызмала хлебнет соленой воды, тот, считай, навсегда к морю привязан.
— Море всегда будет перед тобой. Вот оно, под боком. А ты погляди, какой у меня цех, какие станки! Идем завтра на завод, покажу!
— Что ж, поглядеть можно, — согласился Павел.
— А сейчас поужинаем, кофейку попьем и спать. Пока будешь жить у меня.
— Я, право, и не знаю, как и чем благодарить вас…
— Ладно. Потом сочтемся. Люди мы не чужие.
Так Павел и остался в домике на окраине города и все десять лет прожил в нем. Зальцман обучил его токарному делу, и в скором времени стал он отличным токарем-скоростником. Портрет Павла красовался на Доске почета, о нем не раз писали в заводской многотиражке и городской газете. Как-то, в выходной день, сидя в ресторане и потягивая пиво, которое подавал на стол Жорж, Зальцман сказал официанту:
— Вот, Жорж, этот молодец — бывший рыбак. Я его из тузлука вытащил и в рабочий класс произвел. Теперь он лучший токарь на заводе.
— Все знают, Моисей Аронович, — согнулся в поклоне Жорж, шевельнув в сладкой улыбке завитками усов, — что у вас доброе, истинно отцовское сердце.
— Я и заменяю ему отца родного.
— А где же ихний папаша?
— Отправился в лучший мир, — притворно вздохнул Зальцман.
— Жалко, жалко, — посочувствовал Жорж. Бросив «пардон», он метнулся к другому столику, откуда доносился нетерпеливый стук ножа о бутылку.
По возвращении домой Моисей Аронович принялся за сало и кофе. Павел давно хотел задать ему вертевшийся на языке вопрос, но не осмеливался. Наконец решился:
— Моисей Аронович, вы ведь еврей?
— Ну и что же? Разве еврей не человек?
— Человек, конечно. Но сало-то свиное ваша нация не потребляет?
— Предрассудки, милый мой! — засмеялся Зальцман. — Теперь евреи перестали быть дураками, все едят сало.
Бирюк быстро отыскал домик на окраине. Постучал. И когда распахнулась калитка, перед ним предстал Павел, без рубашки, подпоясанный полотенцем. С лица и рук его стекала вода.
— Здорово! — прогудел Бирюк. — Умываешься?
— Харитошка! Черт! Бирюк! Здорово! — радушно встретил его Павел. — Заходи.
Из домика вышел Зальцман. Вытираясь на ходу полотенцем, Павел кивнул на Бирюка:
— Это сын Петра Егорова, Моисей Аронович.
— Егорова?.. — Зальцман поднял на лоб очки. — Слыхал, слыхал про твоего отца. Хороший был рыбак.
— Знакомься, Харитон. Это мой хозяин. Учитель мой.
— А что у тебя с ногой? — поинтересовался Зальцман.
— По случаю собственной неосторожности, — ответил Бирюк.