— Слышишь? — Зальцман перевел взгляд на Павла. — Неосторожность может довести даже до физического увечья. Идемте в комнаты…
Беседовали вполголоса, чтобы не закрывать окон, в которые струилась из садика предвечерняя свежесть. Зальцман говорил мало, больше слушал, присматриваясь к скупому на слова Бирюку. Ему хотелось поймать его взгляд. Но глаза Бирюка, глубоко спрятанные, только поблескивали из-под нависших косматых бровей. В них трудно было заглянуть.
— Значит, хутор затих? — спросил Павел.
— Шуметь некому. Пусто. Какие поздоровше, тех на фронт угнали, а маломощные да бабье в море ходят, рыбу добывают.
— А ты не выходишь в море?
— К дуракам себя не причисляю, — хитровато ухмыльнулся Бирюк.
«Этому палец в рот не клади… — отметил про себя Зальцман. — Совсем еще молод, а повадки старого лиса».
Моисей Аронович поднялся.
— Ну, вы беседуйте, а я пойду кофе варить.
Когда он вышел, Бирюк спросил Павла:
— Жид?
— Что ж такого, что жид? Он со всеми потрохами наш человек.
— Придут ежели немцы, повесят беспременно.
— Да брось ты… Он, знаешь, как пострадал от Советской власти? Миллионы потерял.
— Все равно повесят, — стоял на своем Бирюк.
— Дурень ты.
— Дурень тот, кто газет не читает. А в них пишут, что немцы всех евреев подряд уничтожают, грудных детей и тех не щадят. Чтоб, значит, никакого заводу не осталось. Под корешок.
В комнату вошел Зальцман.
— Кого это уничтожают? — спросил он.
— Да вот Харитон говорит, будто немцы всех евреев расстреливают.
— Откуда у него такие сведения?
— В газетах пишут, — ответил Бирюк.
— А я такого мнения придерживаюсь: пока своими глазами не увижу, ничему и никому не поверю.
— Да как же вы увидите, — засмеялся Бирюк, — когда вас немцы сразу вздернут, если не убежите?
— А я и не думаю бежать, — сказал Зальцман. — От своего дома и шагу не сделаю. А газеты для того и существуют, чтобы страх сеять. Пропаганда! — пренебрежительно бросил он, взял из буфета пачку кофе и ушел на кухню.
Бирюк покачал головой.
— Вот какой у тебя хозяин. Жид, а смелый, черт.
— Хватит об этом. Ты лучше об Анке расскажи.
— А что о ней рассказывать? И на кой леший она тебе нужна? Нешто на ней свет клином сошелся?
— Может, и сошелся, — вздохнул Павел.
— Вздыхай, вздыхай, гляди и полегчает, — с едкой усмешкой проговорил Бирюк.
— Ты, однако, жестокий, Харитон…
— Лучше быть жестоким, чем тряпкой, — Бирюк сердито засопел.
Помолчали. Павел подсел к письменному столу, взял ручку и начал быстро писать. Потом вложил исписанный листок в конверт, написал Анкин и обратный адреса и протянул Бирюку.
— Передашь Анке. А на словах скажи ей, что у меня бронь, на фронт не возьмут. Хорошо зарабатываю. Какого ей рожна еще надобно?
— Письмо передам, — пообещал Бирюк.
— И поговори с ней… Слышь?
— А уговаривать не стану. Мне от ваших любовных дел тошно.
— Сделай это, прошу как друга.
— Вот пристал, аспид. Ладно, поговорю. Распишу тебя, как икону. Молиться будет. А коньяком угостишь?
— Спрашиваешь… Дюжину бутылок с собой в хутор повезешь.
— Много. Хватит и полдюжины, — смилостивился Бирюк.
Из кухни послышался голос Зальцмана:
— А ну, молодежь! Пожалуйте кофе пить!
— Идем, Моисей Аронович! — и Павел увел земляка на кухню.
Бирюк возвратился в хутор на второй день перед вечером. Он привез все необходимое для канцелярии сельсовета, чего не могла достать Анка в Белужьем.
— Да ты, Харитон, просто молодец! — похвалила она.
Бирюк смущенно пробормотал что-то и вынул из кармана конверт.
— Вот вам, Анна Софроновна…
— А это что?
— Письмо… от него. А на словах просил передать вам, что он забронированный и на фронт его не возьмут.
— От Павла, что ли?
— Ну да. И еще просил передать, что хорошую деньгу зашибает, живет богато.
— Послушай, Харитон… Ты знал, что письмо я читать не буду. Зачем же ты взял его?
— Да говорил я ему, аспиду, — загудел Бирюк, зло глядя из-под нахмуренных бровей, — что Анна Софроновна и чихнуть на тебя не пожелает, а он все свое долдонит — «передай да передай». Отвязаться от него не мог. Липучий, чертяка, ровно банный лист.
— Ты заходил к нему?
— Упаси бог… На улице невзначай встретил. Я таких друзей-товарищей сторонкой обхожу. А тут столкнулись. Да мы с ним, когда он в хутор приезжал, еще в тот раз, в моей хибаре сцепились. Ну, я его и брякнул чувствительно, аж кровать поломалась. Прощения вчерась пришлось просить.
— Где же ты ночевал?
— В Доме колхозника.
— Ладно. Дай-ка сюда, — Анка написала на лицевой стороне конверта «Адресат выбыл», вернула письмо Бирюку. — Опусти в почтовый ящик.
— Вот угораздило меня повстречаться с этим аспидом забронированным, — проворчал Бирюк.
Но прежде чем отправить обратно Павлу письмо, он вскрыл конверт и вложил в него записку: