В кладовке с вениками она нашла походную газовую лампу. Прежде чем включить её, она проверила, что жалюзи опущены. В кухонных шкафах оставались чайные пакетики и пачки с макаронами, полные бабочек. В холодильнике, рядом с чёрной кашей, которая переливалась с полки на полку, стояла банка с соусом.
"Тушёнка Говеди", – гласила этикетка. Анна открыл банку. Зеленовато-чёрная плесень лежала толстым слоем, но она удалила её и поднесла банку к носу. Она не была уверена, что это ещё съедобно, но всё равно попробовала. Мясо было безвкусным, но немного утолило голод.
На полке, рядом с банками с кофе, она нашла бутылку граппы "Нонино". Она отнесла её в спальню, поставила лампу на тумбочку, сняла туфли и подложила пару подушек под спину. Два глотка граппы обожгли и осушили горло.
Она погладила аккуратно натянутые простыни на матрасе.
– Я как королева.
Когда в субботу вечером папа приезжал из Палермо, он всегда привозил сицилийский десерт под названием "кассата", картофельные крокеты и аранчини[5] из кондитерской "Мастранджело". Это называлось "праздником живота". Анна ела руками с бумажного подноса, сидя за низким столиком. После этого отец укладывал её в постель и заправлял простыни.
– Сильнее, сильнее, тяни сильнее.
– Но ты так задохнёшься.
– Давай, ещё. Я не должна шевелиться.
Папа совал руки под матрас.
– Вот так?
Он целовал её.
– Теперь ты как королева. Спи, тебе говорю.
И выключал свет, оставив дверь приоткрытой.
Пламя лампы шипело, в белом свете виднелась серебристая рамка, стоящая на тумбочке. Она взяла её и рассмотрела.
На фотографии доктор Меццопане в элегантном галстуке в горошек пожимал руку даме в соломенной шляпе.
Она вернула фотографию на место и стала кружиться на месте с закрытыми глазами, стукаясь о стены и до боли перебирая ногами по ковру.
Она открыл встроенный шкаф. На створке было зеркало.
После алкоголя на губах застыла тупая улыбка. Она сняла футболку и порылась в шкафу. Тут было много женской одежды – наверное, она принадлежала той женщине в соломенной шляпе. Анна вытащила несколько вещей и бросила их на стул. Они ей не понравились, так как были старушачьими. Но там оказалось короткое фиолетовое платье с открытой спиной, единственное – оно висело на девочке, как мешок. Она примерила эластичную красную футболку и голубую юбку, доходившую до щиколоток. На нижней полке были расставлены туфли. Она надела пару чёрных атласных туфель на высоком каблуке и с блёстками на носке. Анна посмотрела на себя в зеркало и сделала пируэт. В тусклом свете лампы она едва себя разглядела, но видок оказался неплохим.
Она рухнула на кровать. Воспоминания всплывали в голове, как мыльные пузыри.
– Анна, какая же ты тщеславная.
Она маленькая стоит перед зеркалом, вытянув руки и широко расставив ноги. На ней розовое платье в цветочек, подаренное бабушкой. Бархатная повязка на голове аккуратно удерживает её короткие волосы. Мама сидит на кровати рядом с выглаженным бельём и весело качает головой. Она чует запахи раскалённого утюга, стоящего на доске, и сладковатого спрея.
Анна встала и, шатаясь с лампой в руке и полузакрытыми глазами, подошла к письменному столу. Среди книг на столе лежал большой зелёный том – словарь итальянского языка. Она была так пьяна, что не сразу разобрала написанные мелким шрифтом слова.
Это заняло целую вечность, но в конце концов она нашла то, что искала, и громко зачитала: "Тщеславный – так говорят о человеке, который, полагая, что обладает физическими и интеллектуальными способностями, выставляет их напоказ, чтобы получать похвалу и восхищение от других".
– Ну да, я тщеславна.
Она вернулась в комнату, разделась и, скользнув между простынями, повернула ручку лампы – пламя вспыхнуло и фыркнув погасло.
Что это: ворота? Ставни дрожат на ветру?
Сердце Анны колотилось так оглушительно, что вздрагивали даже кровать и пол.
Удары были ритмичными и механическими.
Она встала, поднялась с кровати и подошла к двери комнаты, которая вибрировала между косяками. После мгновенного колебания она схватила ручку и открыла щель.
Голубоватый отблеск окрашивал стену напротив и пол. Теперь грохот был настолько сильным, что трудно было даже соображать.
Ноги напряглись от страха. Она прошла в гостиную и чуть не ослепла от лучей света, которые освещали потолок и сверкали на стеклянных шкафах с кубками и медалями, на картинах и позолоченном барометре. Сквозь лязг раздавался голос.
Она прислонилась к стене, не в силах двигаться дальше. Ей казалось, что по всему телу ползают муравьи.
Голос доносился из телевизора:
– Кто-то смеется. Ещё кто-то плачет. Многие лежат на земле. Многие пытаются подняться на корабль, взбираясь по бортам, – говорил какой-то человек.