повод. Она опять вся забилась, как рыбка, треща крыльями седла, выпростала
передние ноги, но, не в силах поднять зада, тотчас же замоталась и опять
упала на бок. С изуродованным страстью лицом, бледный и с трясущеюся нижнею
челюстью, Вронский ударил ее каблуком в живот и опять стал тянуть за
поводья. Но она не двигалась, а, уткнув храп в землю, только смотрела на
хозяина своим говорящим взглядом.
- Ааа! - промычал Вронский, схватившись за голову. - Ааа! что я сделал!
- прокричал он. - И проигранная скачка! И своя вина, постыдная,
непростительная! И эта несчастная, милая, погубленная лошадь! Ааа! что я
сделал!
Народ, доктор и фельдшер, офицеры его полка бежали к нему. К своему
несчастью, он чувствовал, что был цел и невредим. Лошадь сломала себе спину,
и решено было ее пристрелить. Вронский не мог отвечать на вопросы, не мог
говорить ни с кем. Он повернулся и, не подняв соскочившей с головы фуражки,
пошел прочь от гипподрома, сам не зная куда. Он чувствовал себя несчастным.
В первый раз в жизни он испытал самое тяжелое несчастие, несчастие
неисправимое и такое, в котором виною сам.
Яшвин с фуражкой догнал его, проводил его до дома, и через полчаса
Вронский пришел в себя. Но воспоминание об этой скачке надолго осталось в
его душе самым тяжелым и мучительным воспоминанием в его жизни.
XXVI
Внешние отношения Алексея Александровича с женою были такие же, как и
прежде. Единственная разница состояла в том, что он еще более был занят, чем
прежде. Как и в прежние года, он с открытием весны поехал на воды за границу
поправлять свое расстраиваемое ежегодно усиленным зимним трудом здоровье и,
как обыкновенно, вернулся в июле и тотчас же с увеличенною энергией взялся
за свою обычную работу. Как и обыкновенно, жена его переехала на дачу, а он
остался в Петербурге.
Со времени того разговора после вечера у княгини Тверской он никогда не
говорил с Анною о своих подозрениях и ревности, и тот его обычный тон
представления кого-то был как нельзя более удобен для его теперешних
отношений к жене. Он был несколько холоднее к жене. Он только как будто имел
на нее маленькое неудовольствие за тот первый ночной разговор, который она
отклонила от себя. В его отношениях к ней был оттенок досады,но не более.
"Ты не хотела объясниться со мной, - как будто говорил он, мысленно
обращаясь к ней, - тем хуже для тебя. Теперь уж ты будешь просить меня, а я
не стану объясняться. Тем хуже для тебя", - говорил он мысленно, как
человек, который бы тщетно попытался потушить пожар, рассердился бы на свои
тщетные усилия и сказал бы: "Так на' же тебе! так сгоришь за это!"
Он, этот умный и тонкий в служебных делах человек, не понимал всего
безумия такого отношения к жене. Он не понимал этого, потому что ему было
слишком страшно понять свое настоящее положение, и он в душе своей закрыл,
запер и запечатал тот ящик, в котором у него находились его чувства к семье,
то есть к жене и сыну. Он, внимательный отец, с конца этой зимы стал
особенно холоден к сыну и имел к нему то же подтрунивающее отношение, как и
к жене. "А! молодой человек!" - обращался он к нему.
Алексей Александрович думал и говорил, что ни в какой год у него не
было столько служебного дела, как в нынешний; но он не сознавал того, что он
сам выдумывал себе в нынешнем году дела, что это было одно из средств не
открывать того ящика, где лежали чувства к жене и семье и мысли о них и
которые делались тем страшнее, чем дольше они там лежали. Если бы кто-нибудь
имел право спросить Алексея Александровича, что он думает о поведении своей
жены, то кроткий, смирный Алексей Александрович ничего не ответил бы, а
очень бы рассердился на того человека, который у него спросил бы про это. От
этого-то и было в выражении лица Алексея Александровича что-то гордое и
строгое, когда у него спрашивали про здоровье его жены. Алексей
Александрович ничего не хотел думать о поведении и чувствах своей жены, и
действительно он об этом ничего не думал.
Постоянная дача Алексея Александровича была в Петергофе, и обыкновенно
графиня Лидия Ивановна жила лето там же, в соседстве и постоянных сношениях
с Анной. В нынешнем году графиня Лидия Ивановна отказалась жить в Петергофе,
ни разу не была у Анны Аркадьевны и намекнула Алексею Александровичу на
неудобство сближения Анны с Бетти и Вронским. Алексей Александрович строго
остановил ее, высказав мысль, что жена его выше подозрения, и с тех пор стал
избегать графини Лидии Ивановны. Он не хотел видеть и не видел, что в свете
уже многие косо смотрят на его жену, не хотел понимать и не понимал, почему
жена его особенно настаивала на том, чтобы переехать в Царское, где жила
Бетси, откуда недалеко было до лагеря полка Вронского. Он не позволял себе
думать об этом и не думал; но вместе с тем он в глубине своей души, никогда
не высказывая этого самому себе и не имея на то никаких не только
