– Да в мозгу какой-нибудь участок особо зловредный вырежем. Да и вообще все участки, которые за страдания отвечают, удалим. Не те, что за физические страдания отвечают, конечно, иначе человек вообще боли не будет чувствовать, а без такого важного дела, он и сгореть может, по пьяному делу в костер севши… А только те участки вырезывать надобно, которые за душевные муки отвечают.
– Души не будет, – подсказала Анна, которой течение беседы приятно расчесывало чувствилище.
– Ну, я не так выразился. Психологически страдать не будет человек – вот что я хотел сказать… И чем же вы, святой отец, будете в таком мире заниматься?
– Буду окармлять божьим словом тех, кто надеется предстать перед богом после вечности!
– Как это после вечности?
– А вы что думали, ваша вечность – совсем уж вечная? Как подойдет Конец света, так все и окажетесь пред господом, голубчики.
– И что ваш господь сделает? Ничего он сделать не сможет: души-то у людей не будет. Вот и умрут все насовсем. Если действительно случится такое, поскольку есть подозрение, что Вселенная наша ни начала, ни конца не имеет, и продолжаться будет вечно.
– Господь всемогущ, – не сдавался заросший. – Если захочет наказать, так накажет. В его силах после Конца света оставить ваших гомункулюсов живыми и ввергнуть в ад на вечные мучения. За гордыню накажет.
– Кого? Гомункулюсов искусственных? Так их не за что: они перед создателем никаких обязательств не имеют. Нас, людей смертных с душами бессмертными господь создал и потому право на нас имеет, как отец. А тех-то за какие грехи, гомункулюсов? Они ж безгрешны! Грешит ведь душа. А бездушные гомукулы святыми будут, мы ранее это упоминали.
Заросший самец в черном весьма интенсивно и несколько раз помахал перед собой передней конечностью:
– Прости́, Господи, за разговоры эти… Как оно там сложится у ваших гомункулюсов хирургических, я не знаю, а сейчас не переброситься ли нам, людишкам невечным, в картишки? Ибо страдательные места из мозга нашего еще не вырезаны, а без картишек я долго выдерживать не могу: страдать начинаю. Кто со мной партеечку в бридж?
– А пожалуй, что и поддержу сию идею, – высокий самец передней конечностью снял с выступа воздуховода преломляющий прибор и начал протирать его особым куском тканого материала, который он извлек из недр своей искусственной шкуры.
– Да и я не прочь переброситься, – поддержал идею смены раздражителя самец, работавший купцом. – Как насчет по пяти рублёв с носа за партию, батюшка?
– Отчего ж и не по пяти? Хотя лучше было бы по рублю. Времена нынче трудные, можно даже и по трехалтынному…
Все самцы, предварительно вежливо наклонив торсы в сторону единственной самки, ушли, унеся с собой запах своих выделений, и рядом с Анной остался только бритый Базаров. Органы зрения самца Базарова сфокусировались на Анне:
– А вы, Анна Аркадьевна, когда-нибудь резали лягушек?
– Господь с вами! Для чего бы я стала такое делать?
– Для познания натуры. Или вы считаете, что природа – без разницы, господь ее сотворил, или она самое себя сотворила – не достойна изучения?
– Нет, я не считаю так. Натура весьма натуральна и достойна, конечно, всяческих похвал, но резать лягушек… К чему-с?
– Чертовски увлекательное занятие! Берешь ланцет и по пузу ей аккуратненько – чик! А она так, знаете ли, дергается, дергается немного, – говоря это, самец Базаров всем телом и передними конечностями показал, как дергается лягушка, не переставая одновременно коситься на молочные железы самки, причем делал это с таким удовольствием, словно бы на груди Анны были разложены препарированные лягушки.
– Гадость какая! – Мордочка самки исказилась гримасой неудовольствия, но поскольку на мордочку самец не смотрел, сигналом для завершения подачи информации это ему не послужило. Напротив.
– Ах, да зачем же сразу «гадость»! – вскричал он. – Положительно не улавливаете вы красоты природы! А уж если взять жабу…
– Да прекратите вы, наконец! – повысила самка амплитуду звукоизлучения. И в этот момент увидела Вронского…
Коренастый слегка кривоногий самец Вронский не показался бы стороннему наблюдателю красавцем, но тело Анны, изголодавшееся в смысле удовлетворения полового инстинкта, незамедлительно послало в мозг сигнал: «радость, удовольствие». И самка, едва кивнув головным отростком оторопевшему Базарову, почти бросилась навстречу ковыляющему в ее направлении Вронскому.
– Бой мой, Анна, какая встреча! Я думал, вы не придете сегодня. Каренин говорил, вы собирались в театр.
– Пустое. Мы решили прийти, здесь было обещано множество интересных людей и разговоров, и я их сполна получила.
– О чем же вы тут столь увлеченно беседовали? – Зрительный аппарат Вронского вопросительно уставился на неуверенно следовавшего за Анной Базарова.
– Я рассказывал Анне про свои опыты с лягушками.
