Волк наклоняет голову.
Я настороженно шагаю к нему. Волк поворачивается и тоже делает шаг.
Я едва сдерживаю себя, чтобы не пуститься наутек, но боюсь и того, что случится, если я не пойду за ним. Поэтому вопреки всем сказкам я решаюсь сделать то, что хочет от меня эта Жучка, и молюсь, чтобы зверь оказался скорее Жучкой, чем волком. Держась на безопасном расстоянии, я следую за ним.
Волк ведет меня среди величавых деревьев. Он находит пути, которые лежат не через колючие заросли или болото. Я иду за ним по гребням холмов, обходя неровные каменистые участки. Когда нужно пересечь ручей или речку, волк находит спокойное мелкое место. Это его земля, и он хорошо ее знает. Он никогда не отходит так далеко, чтобы я потеряла его из виду. Когда я отстаю, он терпеливо ждет.
Когда снова наступает ночь, я умираю от усталости и страха. Мы преодолели невероятное расстояние — гораздо большее, чем я смогла бы пройти одна. Я слишком доверилась волку, но до сих пор не знаю, что ему нужно на самом деле. По мере того как тени удлинялись, я все чаще задавалась вопросом, не совершила ли я самую большую ошибку в своей жизни. А вдруг волк ведет меня в свое логово? Какой еще у него может быть мотив?
Подруга моей матушки Елизавета как-то рассказывала нам историю, поведанную одним странным господином на званом вечере. Несколько лет назад он был гостем на свадьбе, и хотя хозяева соблюли требуемое число приглашенных — двенадцать, какой-то ритуал был выполнен неправильно, и все присутствующие превратились в волков.
— Источники человеческих пороков — праздность и суеверия! — вскричал отец. — Вы преуспели и в том, и в другом.
И он покинул комнату. Матушка тихо попросила Елизавету продолжать. Семь лет оборотни скитались с настоящими волками, и все это время их одного за другим убивали и съедали, потому что настоящие волки чувствовали по запаху, что на самом деле они люди. Только один выжил — тот господин, которого повстречала Елизавета. Он всегда ложился с подветренной стороны от стаи, чтобы волки не учуяли его человечий дух. По прошествии седьмого года он вернулся в свою деревню. Селяне пришли в ужас и стали бросать в него камни и палки, чтобы прогнать. Но он не уходил. Наконец кто-то из его семьи догадался, что это он и что его заколдовали. Ему оставили краюшку хлеба. Он съел ее. С тех пор каждую ночь ему оставляли хлеб, и каждую ночь он поглощал его, покуда не съел столько хлеба, что волчья шкура распахнулась, как плащ, упала с плеч, и он снова превратился в человека. Все, что осталось у него после многих лет волчьей жизни, это длинный клок серых волос на груди, так никогда и не выпавших.
Елизавета клялась, что рассказывает правду. Во время суаре, окончив свою повесть, господин смело расстегнул сюртук и рубашку. И показал всем присутствующим клок серых волос. До этого момента Елизавета и сама сомневалась.
Мне было десять лет, и я не поверила ей. У Елизаветы была склонность к преувеличению, к тому же я разделяла мнение отца. Такого не бывает. Это была именно та суеверная сплетня, какие распространены среди крестьян и от каких наш император полон решимости очистить общество. Прошло всего лишь два года после моей болезни и поразившей меня странной слепоты. Видения той ночи были все еще свежи в памяти. И матушка слушала так внимательно, что я видела: в глубине души она верит Елизавете.
И вот сейчас, в этом лесу, где все кажется возможным, я думаю: не уловила ли мать в ее рассказе что-то, ускользнувшее от меня.
Когда темнеет настолько, что уже невозможно разглядеть дороги, волк останавливается. Здесь сухо и, кажется, не так много комаров. Я сажусь, прислонившись спиной к стволу, а волк сворачивается у поваленного дерева рядом. Мы не выпускаем друг друга из виду. Когда зверь проваливается в сон и опускает голову на лапы, я позволяю себе закрыть глаза. Всего на минуту, говорю я себе. Одну лишь минуту.
Наутро, когда меня будят птицы, я с удивлением обнаруживаю, что жива. Волк сидит у поваленного дерева и смотрит на меня. Он ждал, когда я проснусь.
«Доброе утро. Куда ты отведешь меня сегодня?»
У волка вздернуты уши. Очень осторожно, не сводя с него глаз, я отхожу облегчиться. Его уши вздрагивают, когда струя ударяет в землю.
Когда я поднимаюсь, волк бежит дальше, и мне не остается иного выбора кроме как следовать за ним.
Некоторое время мы идем почти непрерывно, останавливаясь лишь, чтобы попить воды из ручья. Потом я вижу, как впереди светлеет, и думаю, уж не дошли ли мы до моря. Запаха соленой воды я не чувствую, но такой яркий свет для леса необычен.
