Пламя притягивает собравшихся. К нему легко приблизиться, потому что оно управляемо. Прямо у меня под ногами загорается папоротник, становится медным, как крылья бабочки, и остается таким, когда все вокруг чернеет и сереет. Что за странная алхимия. Он должен был уже осыпаться пеплом. Но его перистая форма сохраняется, сияющая, как расплавленный металл на наковальне.
— Тимофей Осипович! — зову я.
Это огненный папоротник из сказок моей матушки. Я уверена в этом. «Он показывается только раз в году, — говорила она мне. — Тот, кто его найдет, станет богатым».
Я не поверила ей тогда. Существует множество способов разбогатеть, и ни один из них не сводится к обнаружению папоротника в лесу. Но она сказала мне, что не нужно воспринимать богатство в таком узком смысле.
— Это то, что нам внушают в наше время, но старые крестьяне знают лучше. И они все говорят, что цветок огненного папоротника дарует мудрость и добродетель.
Все в краю колюжей удивляло меня и приводило в смятение. Мне сказали, что это пустынный и бесплодный край, и отчасти так оно и есть, но в целом это неправда. Мне сказали, что люди здесь жестоки и не прощают обид, и, быть может, некоторые действительно такие, но в остальных я встречала великодушие, за которое никогда не смогу отплатить. Просвещение дало нам знание и научило гармонии, но, возможно, все это — лишь капля в океане. Так почему огненный папоротник не может объявиться здесь?
— Тимофей Осипович! — снова кричу я. Оглядываюсь, пытаясь его найти.
Меня обволакивает дымом. Я кашляю, задыхаясь. Дым поднимается вокруг серой стеной, и все, что мне видно в нем, это пылающий папоротник. Нельзя потерять его из виду. Эта мысль застревает у меня в голове, когда я падаю сквозь дым в огонь.
Пламень. Дым. Треск. Кто-то дергает меня за руку с такой силой, что она чуть не отрывается. Меня бросают, как старый мешок. Я качусь, качусь, качусь. Потом останавливаюсь.
— Госпожа Булыгина! — надо мной склоняется Тимофей Осипович. Он нагибается так близко, что его волосы касаются моего лица, и каждая прядь словно нож, вонзившийся мне в щеку. — Вы целы?
Все мое тело объято болью. Колено. Локоть. Живот будто раздирают на части. Меня окружают тени.
Тимофей Осипович скрежещет зубами и кричит:
— Скажите что-нибудь!
А потом он исчезает. Все поглощает чернота.
Старуха с лицом, как из сморщенного бархата, осторожно оттягивает мне нижнюю губу. Она напевает песню, какой я еще не слышала. По капле вливает мне в рот какую-то жидкость из ложки, сделанной из раковины мидии. Я умираю от жажды, но то, чем она меня поит, обжигает мне горло. Я кричу, но из моего рта не доносится ни звука. Только свист воздуха.
Здесь тихо — там, где я нахожусь. Пахнет дымом и кедром. Я не помню, как попала сюда. Мой взгляд сосредотачивается на лице старухи. Оно заполняет собой все вокруг. Ее глаза сверкают сквозь бархат, как звезды.
— Помоги мне, — пытаюсь сказать я, но ничего не выходит. Старуха смотрит на меня. Я пытаюсь сесть, но изнемогаю уже от одной мысли об этом. Пытаюсь протянуть к ней руку, но моя рука не двигается.
— Что случилось? — хочу я спросить, но в горле сухо, как в пустыне, и вместо слов слышно лишь тяжелое дыхание.
Однако старуха отвечает:
— Ты упала в огонь — или дети тебя столкнули. Помнишь? Они играли и, возможно, случайно тебя сбили. Теперь отдыхай. Все будет хорошо.
Боль накатывает волнами, словно кошачья лапа скребет по поверхности океана, словно двуглавый змей тянет мое тело в разные стороны.
Старуха с ложкой исчезает.
Тропа такая широкая и чистая, что я начинаю сомневаться в своем решении пуститься в путь. Она выглядит неестественно. Деревья, подлесок, мох, грязь — все присутствует, но вдалеке от тропы, безотчетными тенями, которые ничего не значат. Но ведь все тропы меняются с течением года, правильно? Может быть, я просто ее не узнаю.
Тропа идет в гору. Поначалу склон пологий, поэтому подниматься легко, но потом он становится круче. Из земли торчат камни. Как зубы, жующие тропу. Но я все равно иду дальше, шаг за шагом, веря, что это путь, по которому мне следует идти. Тропа резко сворачивает, теперь она поднимается в противоположную сторону, и меня снова охватывают сомнения.
Какое-то время я иду дальше. Мои ноги изрезаны и сбиты. Они горят, словно в огне. Что случилось с моими сапогами? Мои кости болят и выпирают под кожей, словно хотят вырваться на свободу, как камни из-под тропы.
Тропа снова поворачивает, и я вместе с ней. Впереди что-то блестит.
Это мой серебряный крест. Я должна бы удивиться, но не удивляюсь.
Сначала нужно прочитать заклинание. Я рисую в воображении лицо матушки, ее малиновые губы. На самом деле в этом нет необходимости. Я никогда не забывала его с того дня, как пообещала ей.
Я открываю застежку и и снова вешаю крест на шею.
