— Тимофей Осипович переживает. — Он осторожно подтыкает его вокруг моей шеи. — Он принес тебя сюда. Ты знала?
Тимофей Осипович нес меня когда-то по берегу. Мое тело подпрыгивало, его плечо врезалось мне в живот, пока мы не увидели колюжей. Потом он выстрелил из ружья, чтобы их напугать.
— Тебе больше не нужно беспокоиться. — Он берет меня за руку, но на этот раз осторожно. Прижимает ее к груди. — Я о тебе позабочусь.
— А ребенок? — восклицаю я. Точнее, пытаюсь.
— Просто отдыхай, Аня, — говорит он. — Я с тобой. Я же сказал тебе, что я вернусь, и вот я здесь.
Я поднимаюсь так долго, что, должно быть, взбираюсь на гору. Деревья тут растут реже. Их кроны уже не такие густые. Наступила ночь, но оттого, что лес не такой густой, я чуть лучше различаю тропу в свете ночного неба. Что лежит впереди, я еще не знаю. Луг? Озеро? Берег моря?
Я убыстряю шаг. Кусты разрастаются. Деревья становятся ниже и стоят еще дальше друг от друга. Я близка к краю леса. За кустами ничего не разглядеть. Я раздвигаю ветки и выхожу из черноты.
От кончиков ног по моему телу поднимается волна, она доходит до самой макушки, а потом снова откатывает к кончикам ног. Это не вода. Это страх.
— Коля!
Я стаю на краю прибрежного утеса, такого высокого, что, если поставить одну на другую мачты от шести шхун, они бы все равно не достали до моих стоп. Я хватаюсь за ломкие ветки позади меня. Ветер хлещет мне в лицо.
Лунный свет отражается от поверхности океана, который вздымается, потом опадает пеной и разбивается о подножие утеса, на котором я пытаюсь удержать равновесие. Далеко внизу противостоят волнам валуны размером с карету, но их затопляет с каждым прибоем. Море ревет, как мифическое чудище. Что-то — коряга? — ударяется о подножие утеса с глухим стуком, который достигает моих подошв. Земля содрогается.
Мне отчаянно хочется шагнуть назад. Но кусты переплели свои ломкие пальцы и не дают мне.
— Коля!
Его имя улетает с ветром и пропадает.
Старуха заменила лекарство. Теперь оно теплое и сладкое, как мед. Мне хочется больше, но когда в ложке ничего не остается, она отворачивается. Не дает мне больше ни капли.
От входа доносятся мужские голоса. Они разговаривают. Я закрываю глаза. Попытка понять, что они говорят, лишает сил.
Маки. В своей касторовой шляпе.
— Анна, — говорит он, — как вы себя чувствуете?
Я на мгновение встречаюсь с ним взглядом. Его глаза широко распахнуты от беспокойства. Я быстро закрываю свои. Слишком много усилий нужно, чтобы выдержать его взгляд. Он восклицает что-то на своем языке. Я слышу громыхание костей и раковин. Кто-то поет.
— Вы должны отдохнуть, — говорит он. — Ужасные дни. Вы должны поправиться. Ваш сын рассчитывает на вас.
Я вспоминаю день, когда меня накрыло волной, после того как бриг сел на мель и мы побежали к берегу. Крики людей, рев прибоя — все доносилось будто из-под воды. Точно так сейчас звучит и голос Маки: хотя я знаю, что он стоит рядом, он с таким же успехом мог бы обращаться ко мне из другого мира.
— У меня хорошие новости. Появились корабли. Один американский корабль сейчас у Моквины.
За его словами следует громовой бой барабанов. Моя постель трясется, мои кости стучат.
— Вы сможете вернуться домой,
— Маки, простите, — говорю я. Или, по крайней мере, хочу сказать.
— Поправляйтесь, Анна. Корабль уже в пути.
Я подаюсь назад, вжимаясь в кусты, и тогда завеса распахивается, открывая ночное небо. Где моя любимая Полярная звезда?
Вон она. Сверкает. Вокруг нее бесконечно плывет киль Дракона. Море швыряет его, но он может положиться на нее. Она — верхушка мачты на корабле, который вечно плывет по Северному полушарию.
Из бесчисленных возможных комбинаций звезд я нахожу единственную. Мой корабль.
Он прибыл.
Он плавно покачивается. Раздувает парус.
— Мы здесь! — кричу я. Машу. Встаю на цыпочки и протягиваю руку в небо. — Вы меня видите?
Корабль поднимается на волну и падает. Палубу окатывает петушиным хвостом брызг. Парус раздувается, потом хлопает раз, два и снова наполняется ветром. Корабль меняет галс. Меня увидели.
Судно устремляется ко мне.
— Сюда! — кричу я. Но корабль проходит мимо. Он промахнулся. Меня охватывает печаль. — Вернись!
Ветер гонит его прочь. Парус еще раз хлопает. Корабль снова меняет галс. Потом устремляется ко мне и закрывает собой небо.
Он уже близко. Совсем близко. Фальшборт почти в пределах досягаемости, но… И тут я прыгаю. Прыжок длится какое-то время. Потом моя рука смыкается на фальшборте. Волна бьет в корпус, и меня окатывает водой с ног до головы. Я перебрасываю ногу. Залезаю на палубу. Поднимаю глаза.
Полярная звезда сияет.
После смерти Анны в августе 1809 года оставшиеся русские продолжали жить среди коренных народов побережья. Из источников мы узнаем, что ее муж, Николай Исаакович, умер в феврале 1810 года от чахотки вкупе с разбитым сердцем. Кузьма Овчинников и двое алеутов тоже умерли в неустановленное время от неизвестных причин.
