Боль с ревом набегает на мое тело, будто прибой, потом опять отступает, волоча за собой песок и камни. Рука старухи, лежащая у меня на лбу, похожа на руку матери — прохладная и легкая, как перышко. Мне не нужно лекарство из ложки. Ее рука исцелит все, и пока она держит ее там, мне по силам выносить боль.
— Где Коля? — спрашиваю я. Точнее, хочу спросить.
— Слишком рано, — говорит она. — Расслабься. Не бойся. Ты молодец.
И она снова напевает.
Потом опять льет мне в рот лекарство. Оно никак не заканчивается и каждый раз обжигает мне рот, будто огнем. Иногда она дает мне воды, такой холодной, что у меня чуть не трескаются зубы. Втирает какую-то мазь мне в руки. Она старается делать это осторожно, но мне кажется, будто кожа слезет с меня, точно я перезрелый персик, если она не прекратит.
В животе болит, словно от удара молний. Они пронзают его сверху донизу, от одного бока до другого. Моя спина сейчас сломается. Голову, слишком тяжелую, чтобы ею шевельнуть, тоже наполняют громовые раскаты.
Старуха не покидает меня во время этой грозы.
— Нет-нет-нет, — мягко говорит она. — Нет. Ты слишком рано.
С кем она разговаривает? Здесь никого нет, кроме меня.
Лицо старухи пропадает. Мне больше ее не видно, но ее руки порхают, как бабочки на залитом солнцем лугу. Другая рука — железная и ничья — выдавливает меня из тела. Старуха раздвигает мне колени. Боль раздирает меня.
Она касается моего женского места. Мне должно быть неловко, но я чувствую лишь отчаянный страх, что она меня покинет.
— Нет, дитя, — увещевает она, — у тебя еще полно времени.
— Коля! — кричу я. Или хочу закричать.
Ее руки стискивают мне ноги. Она перестает напевать.
— Ты полон решимости, маленький? — тихо спрашивает она. — Тебя не разубедить?
Почему я понимаю, что она говорит?
Старуха тянет. Меня и не меня.
Западный горизонт меркнет. Тропа выводит на сухой луг. С наступлением темноты одна за другой вспыхивают звезды. Сириус. Арктур. Сегодня они самые яркие. Сверкает возле линии горизонта красивая голубая Венера, слабым огоньком мерцает Юпитер. В конце концов станет так темно, что даже Юпитер будет гореть всю ночь. Если бы у меня был мой телескоп, я могла бы сосчитать его луны. Мою Полярную звезду еще не видно, но она скоро появится.
Я вижу Вегу, Альтаир и Денеб. Эти звезды образуют совершенный треугольник. Николай Исаакович рассказал мне об этом всего через несколько дней после нашей свадьбы.
— Все мореходы это знают. А ты?
Я знала названия звезд, но никогда не замечала треугольника, не знала его названия. Звезды образуют столько возможных комбинаций в ночном небе, что нельзя увидеть их все, нельзя дать им всем имя.
— Тогда я дам ему название, — заявил он, — и назову в честь тебя, Анна Петровна Булыгина.
Он обнял меня за талию и притянул к себе. Все лето звездный треугольник вращался над нашими головами, и с каждым поворотом я все сильнее влюблялась в мужа.
Приходится подождать на лугу всего лишь несколько минут — и Полярная звезда показывает свое прекрасное лицо. Сегодня она особенно яркая и четкая, словно знает, что нужна мне. Едва завидев ее, я чувствую, что усталость соскальзывает с плеч, точно старая мантия.
Я вытягиваю руки, смыкаю кулаки, потом считаю. Провожу линию между Денебом и двумя далекими деревьями, потом, как только Денеб отходит от линии, поворачиваю на север и иду.
Через некоторое время я дохожу до конца луга. Трава колется, но мои ноги ничего не чувствуют. Когда я достигаю опушки леса, мне ничего не остается, кроме как снова войти в него. Я ищу среди кустов тропу, но не нахожу. В конце концов, махнув рукой, я просто продираюсь через кусты и оказываюсь среди деревьев.
Ветер выводит мелодию в их кронах высоко над головой. Вокруг, как всегда, кучи поваленных, заросших мхом деревьев — они кажутся серыми тенями, но я все равно вижу их очертания. Иногда земля становится болотистой, и мои ноги увязают в грязи. Но теперь, когда я знаю направление, идти вперед легче.
Я то и дело останавливаюсь, чтобы посмотреть в небо. Если меж деревьями достаточно большой просвет, я вижу, как сияет моя дорогая Полярная звезда. Она придает мне храбрости.
— Аня!
Надо мной склоняется Николай Исаакович. Его лицо загораживает обзор, совсем как лицо старухи. Мне больше ничего не видно. В его глазах стоят слезы.
— Аня, что случилось?
— Не знаю, — пытаюсь ответить я, но вместо слов издаю лишь шипение. — Где ты был?
— Я тебя не слышу, — он хватает меня за руки.
Я вскрикиваю. Его ладони обжигают.
— Господи! — Он отпускает и отворачивается. — Сделай же что-нибудь!
Старуха с ложкой вернулась. Она дает мне лекарство, но я отказываюсь открыть рот. Не могу больше вынести боли.
— Аня, у нас сын! Тебе сказали?
Потом я впервые замечаю, что мое тело изменилось. Обжигающая боль внутри исчезла, живот опал. Гром в моей голове стих, и теперь она такая легкая, что могла бы воспарить.
— С ребенком все хорошо, Аня. — В его голосе слышатся слезы. — С ребенком все хорошо.
Ребенок. Меня охватывает дрожь.
Муж натягивает одеяло из кедровой коры мне до подбородка.
