С одного края стоит Мария. А рядом с ней — Иван Курмачев, плотник. И американец Джон Уильямс, такой бледный и тонкий, что со своими рыжими волосами он похож на свечу. Они видят меня? Я машу. Я и не догадывалась, что они будут здесь.
Мария подходит к кромке воды, ее рот широко растянут, глаза превратились в узкие щелки.
— Вы сказали, что вернетесь, но я не думала, что это будет так скоро.
Я беру протянутую мне руку и снова падаю в ее объятия, чувствуя хрупкие кости ее спины.
Тимофея Осиповича обступают мужчины. Они обхватывают его и не выпускают. Овчинникова с двумя алеутами тоже затягивают в переплетение объятий. Все вместе они сейчас напоминают гнездо осьминогов.
А потом я понимаю.
Его нет. Моего мужа здесь нет.
Я поворачиваюсь к Марии. Едва дыша.
— Он здесь, — говорит она. — Не волнуйтесь.
— Где?
— На рыбалке, — отвечает она. — Дальше по берегу.
— Когда они вернутся?
Никто не знает.
Моряки кажутся еще более исхудавшими и потрепанными. Их одежда стала еще грязнее и превратилась в лохмотья. Однако их лица светятся от радости, и это меня успокаивает. Мы уже не те, какими были, когда бриг сел на мель, но нежность в их улыбках и объятиях напоминают о братстве, царившем на корабле. Это возрождает во мне уверенность. Мы справимся с нашими бедами.
Мария изменилась меньше всех. Самое заметное новшество — это подвеска из нанизанных на жилу бусин у нее на шее. Эти длинные белые бусины, перемежающиеся синими, лежат между обвисших грудей, как памятник более счастливым временам. Сложно смотреть на эту часть ее тела, не думая, какой она была в молодости, какие надежды питала.
Я спрашиваю:
— Где вы были? Что случилось?
Мужчины смотрят друг на друга, и по их взглядам, полным страха, гордости, неуверенности и смятения, я понимаю без слов, что им многое пришлось пережить — как и мне — и они не знают, с чего начать. Плотник Курмачев говорит первым:
— Мы были полны решимости сохранить свободу, но, как видите, потерпели неудачу. Мы пытались сбежать по морю. Луна в ту ночь была настроена враждебно, она едва проглядывала сквозь прорехи в облаках, словно дразнила нас. Было слишком темно, чтобы пускаться в плавание.
Они построили лодку, но ее перевернул прибой. Они едва не утонули. Кое-как выбрались на берег. Но потеряли все свои вещи.
— С того момента у нас не оставалось выбора, — говорит, растягивая слова, американец. — Мы сдались колюжам.
— Если бы я послушал вас, госпожа Булыгина, в тот день на реке, — говорит Курмачев, — моя фляжка была бы со мной. Но у каждого свой жребий!
Все они говорят одновременно. Соглашаются, возражают, объясняют, уточняют, противоречат друг другу, преувеличивают и обмениваются насмешками. Передо мной выложено несколько правд, и я могу выбрать ту, которая мне более по душе. Некоторые соответствуют моей истории, другие — нет. Некоторые рассказаны тихо, другие — громко и страстно. Я не знаю, чья правда более заслуживает доверия. Но от удовольствия вновь слышать их голоса чувствую себя легко, как перышко, парящее в воздухе.
Дом усатого тойона битком набит как жителями соседних домов, так и гостями из других селений. Сестра Маки с ее серебряным гребнем сидит с несколькими женщинами возраста моей матери на лавке возле опоры. Мурзик ведет долгий разговор с Тимофеем Осиповичем. Они уже встречались, и я догадываюсь, что это приказчик дал Мурзику платок, который вызвал гнев царя чалатов. Бровастый, который был ранен, тоже здесь. Он не просто приехал на свадьбу, он — жених, женится на дочери усатого тойона.
Он в набедренной повязке, прикрытой вместе с верхней частью ног нарядным передником. На переднике вышиты диковинные создания колюжей: поверху тянутся животные с длинными мордами, вроде волков или медведей, а под ними — зубастые существа с огромными бровями, похожими на его собственные, и раскрашенными, как шахматная доска, шеями. Передник достаточно большой, чтобы закрыть шрам. Еще на бровастом новая красная рубашка, которую он мог взять только у нас.
Николай Исаакович возвратился с рыбалки, когда мы только успели отогреться у очага. Холод после морского плавания покинул мое тело. Тимофей Осипович окликнул Николая Исааковича, едва тот зашел, и он остановился. Услышав знакомый голос, он улыбнулся, нашел лицо приказчика, подошел к нему через зал, и они обнялись, хлопая друг друга по спине. Когда муж отстранился, у меня появилась возможность разглядеть его как следует. Его лицо раскраснелось, волосы промокли и спутались, и во всем его облике появилось нечто дикое, что несколько недель назад, я знаю, его бы обеспокоило. Тимофей Осипович что-то сказал ему, он поднял глаза и увидел меня.
Я улыбнулась. Какой я предстала в его глазах? Я очень старалась привести свой внешний вид в порядок. Инесса со второй девушкой дали мне понять, что я хорошо выгляжу в своем новом платье. Но что подумал муж?
Через томительное мгновение его губы сложились в неуверенную улыбку. Я бросилась к нему, распахивая руки. Он обнял меня. Провел губами по моим волосам и прошептал мне на ухо:
— Боже, Аня, что случилось с твоим платьем? Я спрятала лицо у него на груди.
