— Да, да, да! — с силой воскликнул Павел, поднимая на нее глаза, полные слез. — Мне не в чем упрекнуть Мари — и в то же время я ежечасно упрекаю ее! Внешне в нашем браке все прекрасно — но внутренне он давно обветшал, как ветшает старое строение, в котором никто не живет. Мари не разделяет моих интересов, моей любви к рыцарству, к поэзии, ко всему романтическому. Она не понимает меня! Ее не интересуют книги, которые я читаю, не восхищают люди, которыми я восхищаюсь. Все, что меня трогает до слез, ее оставляет равнодушным. Она немка, и с этим ничего нельзя поделать. А я — я правнук своего великого прадеда, царя Петра. Я чувствую в себе его кровь, хочу быть достойным его деяний. Но как Петра не понимала эта его чухонка, первая Екатерина, так и Мари не понимает меня. Вы, Анна, — другое дело! Вы не делили со мной ложе, не дарили мне своих ласк, но с первого мига, как я вас увидел на том балу, я не устаю поражаться вашей чуткости, вашей отзывчивости. Вы разделяете каждое мое душевное движение, словно арфа, что отзывается на человеческий голос. Ни одна мысль, ни одна мечта, что рождаются в моем сердце, не оставляют вас равнодушной. Я знаю вас всего несколько дней, а кажется, что годы и годы — вечность. Вот и сейчас, хотя вы отвергли мои ласки, я вижу по вашим глазам, по вашему лицу, что вы понимаете меня, глубоко понимаете. Разве не так? Разве не так, Аня?
От этого простого, почти детского звучания ее имени Анна вздрогнула сильней, чем от поцелуя. Но теперь она не чувствовала никакой неприязни, никакого отторжения. Напротив — ее наполнила горячая волна жалости, сочувствия к этому человеку. Ей самой хотелось назвать его по имени, пожалеть… даже приласкать, быть может. Она с трудом сдерживала это чувство, понимая, что такая ласка вызовет неприятные для нее последствия.
— Да, государь, — тихо произнесла она. — Мне кажется, я понимаю вас. И глубоко вам сочувствую. Но поймите и вы меня. Признайтесь себе честно: ведь вы увлеклись мною не только как другом, не только мою душу полюбили. Вы увлеклись мной как женщиной, вы желаете близости. Я же не могу ответить на ваше влечение. Мне не позволяют этого и мое воспитание, и мои чувства, и понятия, внушенные мне нашей верой. Но я готова оставаться вашим другом! Готова разделять ваши душевные движения, ваши мечты. Если вам потребуются мои незрелые суждения, мои детские мнения, я всегда готова буду их высказать. Но, умоляю вас, не требуйте от меня большего!
Все время, пока она говорила, Павел с жадностью смотрел на нее, как подсудимый смотрит на своего судью, ожидая услышать свой приговор. Когда она закончила, он некоторое время молчал, потом глухо произнес:
— Да, вы правы. Дружба, только дружба. Единение душ, слияние сердец! Я не должен искать вашей близости, не должен домогаться ваших ласк. Да и что женские ласки? Разве я не могу получить их в другом месте? И разве они утешают нас так же, как душевная близость? Да, вы правы, Аннет. И я обещаю, я клянусь, что впредь не посягну на вашу честь, не повергну вас в смятение, не заставлю страдать. А я вижу, что нынче заставил вас мучиться. Вы и сейчас еще непокойны, ведь так?
— Да, государь, меня сейчас трудно назвать спокойной, — ответила она.
— Ну, вот, впредь так не будет. Садитесь же, выпьем еще этого превосходного вина. Выпьем за нашу дружбу, которая выдержала это трудное испытание.
Анна села на прежнее место, и Павел, все так же неловко держа бутылку, наполнил ее бокал.
— Скажите же, Аннет, — посмотрел он на нее молящим взглядом, — скажите, что наша дружба и впрямь сохранилась! Скажите, что вы останетесь моим лучшим другом и советчиком!
— Ах, государь, мне совсем не трудно это сказать, потому что это правда. Но скажите же и вы мне одну вещь…
— Какую же?
— Князь Кутайсов, когда показывал отведенные мне апартаменты, указал некую дверь, что ведет из моей комнаты прямо в комнату вашего величества, и сказал, что вы сможете пользоваться этим ходом, чтобы… чтобы входить ко мне, когда вам захочется. Так обещайте, что вы никогда, ни в каком случае не воспользуетесь этой дверью. Дайте мне это обещание — и мы сможем остаться друзьями!
Павел выпрямился на стуле и торжественно, словно на официальном приеме, произнес:
— Я понял ваше желание, Аннет, и нахожу его совершенно законным и разумным. Я обещаю, что никогда не воспользуюсь проходом, о котором вы говорите. Больше того, я повелю графу Кутайсову, чтобы он распорядился немедля заделать эту дверь, чтобы ее там вовсе не было. Таким образом, не будет даже возможности, чтобы кто-то покусился на вашу честь. Вы довольны?
— Да, государь.
— Но обещайте мне и вы кое-что, — попросил император.
— Охотно, ваше величество, если только…
— Нет, моя просьба нисколько не будет затрагивать вашу честь. Я только хотел просить, чтобы вы обещали, что всегда останетесь моей спутницей на прогулках, моей собеседницей, моим другом. Вы обещаете это?
— Да, ваше величество, я от чистого сердца обещаю исполнить все то, о чем вы просите, — твердо проговорила Анна.
